Чтение онлайн

За дверью была лестница, внизу — выход на улицу, но я не понял, на какую. Бет все время держала меня за руку и вела странной дорогой: вроде бы по обычным улицам мимо живых домов (я видел цветы на окнах, а под ногами, на асфальте, — красные тополевые сережки), потом по шоссе, потом узким проселком. И все это сменялось вокруг нас как-то уж очень быстро и чуть не в фокусе. Я видел и не видел ту дорогу, которой мы за час прошли весь город и еще немаленькое расстояние до гор. И вот мы уже оказались на опушке леса, в предгорьях Круга, на тропе, с которой начинался подъем.

Здесь мы ненадолго задержались. Бет присела на какую-то колоду, чтобы потуже завязать шнурок, и я немного огляделся.

Начинался вечер — между семью и восемью, — светлое и как будто пустоватое время. День кончился, темнота еще не спустилась. Где-то кричал петух, по небу бежали облака, по земле — тени: солнце, в конце концов, пробилось. Я чувствовал кожей лица, что по пути успел легонько обгореть. Подъем еще не начался, но лес был северный, холодноватый: березы, елки, белые поля цветущей заячьей капусты, еще свернутые молодые папоротники, похожие на ящериц. Подлесок только начинал распускаться, земля пружинила под ногами, кое-где стояла вода. Глаза искали нерастаявший снег, но его уже не найдешь. Пахло прелью и чем-то зеленым.

Тропинка уходила вверх крутым зигзагом. У первого же поворота стоял стоймя здоровенный белый камень вроде тех, на которых богатырям писали инструкции: «Направо пойдешь… налево пойдешь…» На этом камне ничего написано не было, только одна из его граней оказалась ровной — вроде бы стесанной.

— Это переговорный камень, — кивнула Бет. — Через него можно поговорить с теми, кто в состоянии принять вызов. С Кэт, например.

— Он что, набит электроникой?

— Нет. Чтобы поговорить, годится всякая ровная поверхность. Нужен только источник энергии.

Она сидела на колоде, натянув рукава куртки до кончиков пальцев, и трогательно напоминала обычных «человеческих» девчонок, которые ходили с нами в горы. Я протянул ей руку, помог встать и сказал:

— Веди.

— Да что вести? Тропинка тут одна.

Подъем оказался легким и недлинным. Порога я бы мог и не заметить. Бет вспрыгнула на желтоватый валун, вросший в тропу, и протянула мне руку. Лес в этом месте так смыкался над тропой, что, сделав два шага, я уже не увидел того, что осталось за Порогом. Земля не ушла вниз — сзади были все те же ветки: елки да орешник. Бет посмотрела на меня и промолчала. Мы продолжали подниматься, и постепенно я почувствовал, что все стало другим. Я бы сказал, что в мире наступила тишина, но дело в том, что вокруг нас галдели птицы. Они всегда орут весной так, что звенит в ушах, — и тут орали. А тишина жила внутри. К тому же я стал по-другому видеть. Как будто там, внизу, все было в сероватой дымке, и лишь здесь я, наконец, увидел настоящие краски мира. Я повернулся к Бет и ее тоже увидел вдруг по-настоящему — во всей ее волшебной лучезарной сущности.

Но наши приключения на Круге не представляют интереса для сюжета. Это ровно та часть жизни, которая наша — и больше ничья. Мне нужно рассказать только про сам Круг — как я тогда его увидел.

Слева от нас бежал ручей. Вначале я его не слышал за птичьим гвалтом. Как ни странно, чем выше мы поднимались, тем ручей становился заметней. Внизу он просто уходил куда-то в землю, а наверху это была почти горная речка. В одном месте лес вдруг расступился, и перед нами открылась ровная площадка — небольшая терраса, со всех сторон окруженная деревьями. На этой террасе ручей впадал в каменный бассейн, похожий на широкий колодец. Впадал и снова вытекал чистым маленьким потоком. На этой закрытой горной поляне я поставил в тот вечер палатку — дойти до жилья засветло мы бы не успели. Меня, конечно, потянуло залезть в бассейн.

— Залезь, — сказала Бет. — Здесь вода не холодная. Я тоже, может быть, потом искупаюсь.

Вода была именно не холодная — и не теплая. Невесомая. Вынырнув из нее, я чувствовал себя примерно так же, как когда прыгал «под щитом» с крыши на крышу. Больше того. Возясь с костром и котелками, я умудрился крепко обжечь себе палец — даже не до волдыря, а до раны. Я обругал себя и приготовился терпеть все стадии ожоговых неприятностей. После купанья в каменном колодце от ожога остался маленький шрам. Утром исчез и он.

— Это у вас та самая живая вода? — спросил я у Бет.

— Не совсем. Та самая должна оживлять умерших, а эта только заживляет небольшие раны и лечит от усталости. Мы с Кэт отдыхаем тут по очереди от жизни там, внизу.

— У этого колодца отдыхаете?

— Не обязательно у этого. Здесь вся вода такая. И воздух, и земля. Здесь легко жить.

Глядя в огонь, в переливающиеся березовые угольки, я отважился спросить:

— Мне никогда не будет двадцать пять?

— А разве тебе еще нет этих твоих двадцати пяти?

— Нет. Я апрельский.

Бет улыбнулась:

— Хорошо. Всю жизнь люблю апрель. Не думай пока о возрасте, ладно? Поверь мне. Мы с тобой можем в любой момент решиться и прожить короткую человеческую жизнь. Так почти никто никогда не делает, но технически это вполне возможно. Но это не обязательно решать сию минуту…

Я посмотрел на нее и ответил, удивляясь тому, что говорю:

— Пока ты это объясняла, я вдруг понял, что мне все равно. Пусть будет так, как ты захочешь.

— Нет, — она резко качнула головой. — Теперь все решать будешь ты. А я иногда буду тебя о чем-нибудь просить.

Я не стал спорить. Подумал, что со временем все само утрясется. Такие вещи, как командование в семье, по заказу не решаются.

На другой день мы дошли до горного жилища, хотя не очень спешили. Бет даже пожалела, когда я сворачивал палатку. Сказала, что ей нравится жить в моем доме. В нем, к сожалению, нашелся один принципиальный недостаток: еду мы съели, а другую взять было негде. Пришлось двинуться в путь, опять в гору, вдоль легкого ручья. Конечно, палаточку стоило бы потом поставить где-нибудь у входа в дом, но мы, конечно, не поставили.

Путь оказался хоть и нетрудным, но неблизким. Бет объяснила, что на Круге пространство обмануть нельзя: у него там свои законы, причем довольно странные. Если бы мы карабкались наверх строго по вертикали, наш путь стал бы коротким — пара сотен метров. Чем более пологим был подъем, тем больше удлинялось расстояние — в какой-то чуть ли не астрономической прогрессии. Мы прошли километров десять, а может, и чуть больше. Да впрочем, почему бы не пройти? Весенним лесом и весенними полянами, под солнцем, ветром, быстрыми светлыми облаками идти, болтать, смеяться…

— Там, далеко на западе, — рассказывала Бет, — а в общем-то, не так уж далеко, если идти не здесь, а понизу, — так вот, там живет вила по имени Рён. Совсем, как бы у нас сказали, дикая. Живет одна, вдали от всех, носит зеленый плащ и только иногда спускается вниз, но и то лишь затем, чтобы в глухом лесу у своего ручья посидеть вечером на этаком замшелом валуне.

— Это начало сказки? — спросил я.

— Не знаю. Может быть. Так вот, там, где она живет, наверх ведет отвесная скала и никакой дороги нет вообще. Есть только водопад. И Рён спускается по нему, как по тропе.