Чтение онлайн

От Кэт вестей не поступало, как и от прочих наших ближних, оставшихся внизу. Мы жили в другом мире, да и другой заботой, честно говоря.

Малыш родился в марте, и все действительно прошло благополучно. Бет уверяла, что легко, но я, наверно, в глубине души ей не поверил. В мае его крестили Николаем. Батюшка обрадовался тезке. Крестным отцом был Стас, а крестной матерью (заочно) Милица. Вилы здесь, судя по всему, не считались какими-то сверхъестественными существами, равно как и наш брак казался совершенно законным. Позже мне объяснили, что сам отец Николай служил в приходе с незапамятных времен, так как его матушка тоже была вилой. Они решили, наконец, состариться, поскольку его служение даже здесь было трудом и подвигом, и он надумал в каком-нибудь не очень отдаленном будущем передать свой приход сыну. Тот был лет на триста моложе, но, по мнению отца Николая, имел уже достаточный жизненный опыт, чтобы занять место духовника нашей общины. Про обычаи этой общины можно рассказать много интересного. Некоторые из них сохранились с глубокой древности — например, система постов. Но это к слову.

Мне все сказали, что Николка очень крепкий, здоровый и красивый. Я решил согласиться и тоже так думать, тем более что он смотрел на меня невероятно умными и серьезными глазами. Со временем они стали глазами Бет, но сразу я даже цвет их определить не смог — только был потрясен осмысленностью взгляда. Я даже испугался, положено ли новорожденным так глубоко задумываться и столько всего понимать. Но меня успокоили: сказали, что все младенцы так смотрят, и даже я смотрел примерно так же, но недолго.

По случаю крестин дом приготовил пир, явились гости, Рыжий занял место под люлькой и на всякий случай никого к ней не подпускал (кроме нас с Бет). Потом мы стали уже подумывать о возвращении, но никак не могли остановиться на чем-то определенном. Причиной разногласий и сомнений стала Мила. Она была уверена, что внизу Николку ничего хорошего не ждет. И воздух там не тот, и вода плохая, про молоко и говорить нечего. И Бет начнет там нервничать, решать какие-то проблемы, а это для младенца крайне вредно. Мама должна быть счастлива и безмятежна. Мы с Бет отлично понимали, что Мила немного лукавит. Мы подружились с ними, и к тому же она, как свойственно вилам, не могла вот так взять и отпустить из рук ребенка, пусть и чужого. К Николке она привязалась так же, как к своему маленькому Томашу, и ей очень бы хотелось, чтобы Бет осталась на июнь, июль и август (а дальше — как получится).

Ну, хорошо. Я предлагал спуститься на разведку. Один, без Бет и Николки, я бы обернулся за день. Взглянул бы на народ, погрозил пальцем Кэт, узнал бы новости и возвратился к вечеру. Меня бы встретила, к примеру, Инге, да и сама Бет могла бы встретить. Она действительно не болела после родов. Вроде бы идеальный вариант, но нет! У Бет от таких разговоров глаза делались особенно большими, она сжимала руками край люльки и говорила, что ехать можно только вместе. И Рыжий тоже начинал поскуливать.

Впрочем, все эти споры шли о дальней перспективе. Вообще-то мы изначально собирались возвращаться к первому июня. Нас ждали в этот день, не позже, иначе началась бы паника. Я и сам стал подумывать, что для Бет это, пожалуй, рановато, и изобрел третий вариант: мы едем вместе, как и договаривались. Видим, что все в порядке (ну почему бы и нет?) и возвращаемся на Круг. А я потом тихонько начинаю инспекционные набеги.

На Круге в самом деле очень хорошо жилось. Я не сумею рассказать, какая там зеленая трава, какие чистые ручьи, какой приятный ветер. И Бет как будто не стеснялась там своей волшебной красоты. Я помню ее в постоянном золотом сиянии, с веселым солнечным лукавством глядевшую на дом и домочадцев. Нет, я бы действительно век там прожил и не заметил. Но нам не удалось дотянуть даже до конца мая.

Дня через три после Николкиных именин к нам неожиданно приехал Олли. Я прозаически развешивал пеленки на веревке, которую сам и натянул меж двух сосен (как все просто, когда живешь на Круге). Мы никого не ждали, но я так привык, что здесь не бывает бед, что не встревожился при его появлении. Зашел сосед — отлично. Послушаем, какие новости.

Новости были разительные. Олли вошел в прохладную внутренность дома, переступил с ноги на ногу, тяжко вздохнул и, не присев, ошарашил нас с Бет вот таким заявлением:

— Похоже, внизу началась война.

— То есть как? — спросила Бет.

— Понимаете, — сказал он виновато, — наша Рён живет неблизко, и мы с ней выучили несколько почтовых голубей, чтобы можно в случае чего послать письмо. И вот сегодня от нее прилетел голубь. Вы почитайте сами.

Мы взяли тонкий лист бумаги со следами сгибов и прочитали: «Ма и па! Внизу идет война. У меня в доме раненый, он умирает. Скажите Бет, и пусть приедет врач, хирург. Только пусть едет верхней дорогой, а то попадет в ловушку. Целую, Рён. (Со мною все в порядке.)».

Тем временем к нам забежала Мила и включилась в обсуждение новостей, которое плавно перешло в военный совет. Врач у нас был один — Бет. Она училась медицине и в ранней юности, и во время войны, когда работала в госпитале, и сейчас — вместе с ребятами. У нее и инструменты хранились, и шприцы, и лекарства — целый походный госпиталь. Как врач, Бет должна была ехать к раненому; как королева — в город. Насчет того, чтобы нам с нею разделиться, я не стал и заикаться.

— Надо ехать к Рён, — убеждал нас Олли. — Она расскажет вам, что происходит. А раненый может умереть без помощи.

В глубине души он, скорей всего, не верил, что с Рён все в порядке и что помощь нужна какому-то неведомому раненому, а не ей самой. Но мы подумали и согласились. В конце концов, всегда легко от Рён вернуться в город коридором приблизительно за час. Правда, наверху этот фокус не действовал, и путь нам предстоял неблизкий.

Мила хотела отнять у нас Николку. Она уверенно заявила, что сама его покормит и нечего тащить малыша в такую даль. Бет покачала головой.

— Николка поедет с нами. Как-нибудь доберемся.

В данном случае мне было понятно ее ревнивое нежелание расставаться с Николкой и со мной. Я и сам вдруг понял, что могу сейчас уехать и больше никогда не увидеть сына. Кто знает, что нас ждет? У Милы он, конечно, будет в безопасности, но Мила и Стас никогда не дадут ему того, что дали бы мы с Бет. Я понял, наконец, и то, что Бет говорила о моих родителях, и с удивлением обнаружил, что я тоже собираюсь вкладывать в сына всю свою жизнь, чтобы он вырос в лучшем виде. В общем, мы уехали вместе с Николкой. Мила увела Рыжего, Олли показывал дорогу. Мы проехали узкой тропой вдоль внутренней стены хребта, почти не замечая ничего вокруг, и к вечеру добрались до Рён. Дверь в дом была открыта. Олли с порога позвал:

— Рён! Ты здесь?

Из дома нам навстречу бросилось что-то зеленое и развевающееся.

— Па, это ты? А врач? — спросила Рён.

Закатное солнце ударило ей в глаза, и она, похоже, на минуту ослепла.

Я снял Бет с седла, и она шагнула к Рён:

— Это я врач. Что тут случилось?

Они пошли куда-то в недра дома. Я нес Николку, Олли позаботился о лошадях. (Рён была жива-здорова, все остальное для него могло и подождать.) Мы миновали сени и вошли в небольшой внутренний покой, где в розовом вечернем свете, весь в белом, а сам — серый, неузнаваемый лежал Дени.