Чтение онлайн

Во время путешествий по этой загадочной стране — морского с Тонио и сухопутных с Бет (о них я еще тоже расскажу) — я обратил внимание на одну горную цепь. Мне показалось, что она каким-то образом находится на равном и не слишком большом расстоянии от всего в этой стране. Некий срединный хребет, кольцо из гор, плавно огибающее центр страны. (Долину? Озеро? Плато?) Мы видели его отовсюду и часто двигались вдоль этого хребта, но ни разу не достигли «обратной стороны». Горы казались невысокими — не выше Крымских — и очень старыми, но я не заметил ни одного ущелья или долины, уходящей в глубь айлы. Впрочем, я не особенно искал. Так вот, рассказывали, что там, «на Круге», в горной стране, живут прекрасные вилы (или вильи). От мира смертных их волшебная земля отделена как бы порогом — невысокой отвесной скалой, на которую человек не может подняться, если его не проведет вила. Живут вилы в пещерах (то есть в пещерных дворцах, не иначе), купаются в источниках вечной юности, и времени для них будто не существует, пока вила не встретит человека, который отберет у нее крылья (в тех вариантах, когда у вил есть крылья), или волшебный пояс, или еще каким-то магическим образом не привяжет ее к себе.

Иногда этот брак становился достаточно долгим, чтобы успели вырасти дети: девочки-вилы и мальчики-люди. Об их судьбе мне приходилось читать в сказках, а здесь опять добавили подробностей. Сыновья вил, как правило, были от природы непревзойденными врачами-травниками, и, кажется, некоторые из них умели переходить горную границу. Или, может быть, их там всегда кто-нибудь ждал. А чаще оба — человек и вила — погибали юными, не оставив на земле следа.

Еще печальней звучали истории о человеческой неверности. Одну такую сказку я помнил еще с детства. Речь шла о королевиче, который променял вилу на дочь турецкого султана. По мере того, как таяла его любовь, таяла и маленькая вила. Она сделалась сначала ростом с девочку, потом стала крохотной феей, затерялась в цветах и исчезла совсем. Королевич, конечно, раскаялся, долго искал и звал ее, но все напрасно.

Редкая сказка кончалась так, как следует кончаться сказкам: «И стали они жить-поживать…» Я спрашивал:

— Что, и сейчас живут?

— Навряд ли, — отвечали мне со вздохом. — Человек что-нибудь да вытворит. Но больше о них ничего не рассказывают.

По мнению рыбаков, вилы никогда не причиняли людям зла, наоборот. Это необычайно добрые создания. Они не в силах пройти мимо чужой беды и не помочь. Особенно невыносимо для них детское горе. Рассказывали, что бывали случаи, когда вилы подбирали сирот и растили их как собственных детей.

Вилы очень смелы — то есть они вообще не умеют бояться, — но, как правило, не воинственны. На них напасть в принципе невозможно, но если задирают их соседей, вилы могут вмешаться, и врагам непоздоровится.

— А что будет?

— Ну что? Топнет ногой — с горы сойдет лавина. Или течет тоненький ручеек — и вдруг станет огромным водопадом и всех смоет.

Я спрашивал, есть ли у вил душа и кто их сотворил. В том, кто их создал, ни у кого сомнений не было: кто мог создать красивое и доброе? О душе мнения сложились разные. Одна версия приблизительно повторяла андерсеновскую «Русалочку»: своей души у вилы нет, но человек может с нею поделиться. Потому вила и умирает, потеряв любимого. Другая версия оказалась сложнее и тянула на апокриф. По этой версии вила была каким-то пробным вариантом Евы, который оказался чересчур удачным для Адама. Будучи воплощенной верностью, вила не участвовала в грехопадении, потому и смерть над ней не властна, пока она — из верности же — не разделит с человеком его смерть. В таком варианте у вилы есть своя душа. Беда лишь в том, что жить для себя, никого не любя, виле несвойственно. Рано или поздно она все равно встретит себе на погибель человека. И чтобы хоть немного облегчить судьбу добрых вил, им дарована страна, где люди лучше, чем все остальное человечество. Надежнее, честнее, порядочнее. С ними хоть как-то можно иметь дело.

Рассказчики не относили себя к этим особенным людям. Считалось, что такое племя живет где-то в горах, чуть ниже, чем проходит граница вил.

Я не стал спрашивать, как относится к этим историям местное духовенство. Какой смысл придираться к фольклору? Рассказчики, однако, как мне показалось, верили, что это не фольклор, а жизнь. Как-то я спросил седого рыбака, поведавшего мне про вилу и про юношу, который вздумал прикрывать чей-то отход за перевал:

— Когда это произошло?

— Да в прошлую войну. Вторую мировую.

— Что, на самом деле?

Рыбак уставился на меня в упор.

— Ну да! На самом деле. А иначе зачем, парень, я тебе это рассказывал? Да ты бы сам попробовал подняться на Круг! Тонио говорит, ты ходишь в горы.

— Хожу.

— Ну вот. Сходи, попробуй.

— Глядишь, и вилу встретишь, — добавил кто-то молодой.

Тут все, конечно, засмеялись. Идея подняться на Круг меня заинтересовала, но не было ни снаряжения, ни компании для такой экспедиции. А значит, по теории Бет, мне не следовало туда соваться. В возможность встретить вилу я, конечно, не поверил.

Все, о чем я только что рассказывал с научной добросовестностью, меня тогда почти не занимало, поскольку я по-настоящему увлекся одной Бет.

У нее был талант являться вовремя и куда следует. Мне кажется, мы с ней даже не договаривались о встречах, а просто знали, где и когда оказаться.

Мы начали с академических мероприятий. Бет учила меня языку и показывала город. Мы долезли до самой маковки горы, на которой он расположен, до собора с понятной золотой главой, и, остановившись у его ограды, взглянули сверху на деревья, крыши и фонтаны. Однажды вечером мы забрели на концерт струнной музыки прямо на одной из площадей.

Это была короткая эпоха первого знакомства. Встречаясь, мы обменивались быстрым взглядом, взаимно подтверждая, что у нас все в порядке, то есть мы держимся друг друга, хотя и не говорим об этом вслух. Вслух мы выдерживали этикетный тон на «вы».

На этой первой стадии влюбленной лихорадки я еще смог легкомысленно отчалить на «Дельфине» и два дня плавал с Тонио и его командой вдоль берегов Иллирии (это мероприятие «стояло в плане»). Плавалось нам приятно. Я оказался совершенно равнодушным к качке, да ее почти не оказалось. «Дельфин» — почтовый катер. Он деловито брел от одного рыбацкого поселка до другого, кого-то подвозил, что-то сгружал, где-то действительно брал почту. Я помогал, чем мог, но больше сидел на палубе, смотрел, как проплывали берега и облака, и радовался ветру, бежавшему навстречу «Дельфину». Кажется, в глубине души я поверил, что, когда мы приплывем обратно, Бет вот так же прибежит встречать меня на пристань. Но Бет в порт не пришла.

Мы возвратились к концу дня. Я зашел в домик, потоптался в нем без смысла и цели. Собрался и ушел в город. Один. Как в первый день. Не то чтобы я не знал, как найти Бет по телефону, но это было совсем не то, чего я хотел.

В городе начинался вечер. Каждый раз это напоминало пролог блестящей оперы вроде «Севильского цирюльника» или веселого балета. Увертюру я просидел в кафе: что-то жевал и смотрел, как улица наполнялась людьми. По вечерам здесь, кажется, никто не оставался дома. Вся жизнь происходила под открытым небом. Наконец я решился стать из зрителя статистом. Мой вид вполне годился, чтобы слиться с местным кордебалетом: все белые рубашки так мерцали в полутьме, будто их кто-то подсвечивал.

Этот театр меня развеселил. Я даже попытался поймать ритм, в котором двигался наш авангардный хоровод, — чтобы не испортить свою «партию».

Когда-то в детстве меня записали в хореографическую студию. Не то чтобы в серьезную, а так, слегка — «ради осанки и манер». Бабушка настояла. Конечно, я сбежал оттуда сразу, едва перешел из английской школы в математическую (то есть занялся самоутверждением). И от избытка манер тоже яростно избавился. Но навык остался, и теперь музыка и движение втягивали меня в непредсказуемую авантюру.

Музыка звучала как будто за углом. Не очень громкая, «живая», традиционно танцевальная. Я поворачивал за угол — там не было ни танцев, ни оркестра, а музыка опять звучала рядом и заманивала на праздник, близкий, но ускользающий.

Так я кружил по городу, пока течение не вынесло меня на маленькую площадь, где мы с Бет стояли в первый вечер. Тогда площадь была пустой и тихой, теперь здесь оказался самый центр вечернего веселья. Это тут играла музыка, мерцали огни и танцевала целая толпа народа. Вся площадь стала бальным залом, а тротуары — уличным кафе.