Чтение онлайн

Я не думал отплывать за границу сейчас, когда мой долг обязывает оставаться здесь, рядом с боевым орудием. В этот торжественный момент нашей истории его нельзя оставлять без артиллериста, который приведет его в действие.

Хлеб революционера всегда горек. Но ничто не отвратит нас от выполнения нашего долга».

В своем обращении к молодому поколению Хуан Мануэль говорит: «Мужественная молодежь страны разобралась в политике Фульхенсио Батисты, который с присущей ему тупой неуклюжестью со времен начала переворота 4 сентября [намек на “участие” диктатора в революции 30-х годов, когда он, сержант, в одночасье нацепил на себя мундир генерала] озабочен лишь укреплением своей власти с опорой на армию».

«Мы не верим и не примем свободу, урезанную этим “революционером”, потому что при этой власти продолжаются убийства, пытки и загадочные исчезновения тех, кто выражает несогласие с бесчинствами этого разнузданного авантюриста. Имя его – Фульхенсио Батиста».

В манифесте-прокламации «Я обвиняю», говоря о природе политической власти в стране, Маркес заявляет: «Редко когда в политической жизни страны за все время существования Республики складывалась столь же сомнительная ситуация. Республика прибита к кресту из-за неуемного эгоизма и безудержных амбиций одного гражданина с мрачным прошлым, зафиксированным в анналах нашей истории. Фульхенсио Батиста Сальдивар – классический образец испано-американского деспота». И далее уточняет: «Сам факт существования деспотизма делает справедливыми любые методы борьбы с ним. Мы считаем законными все формы, начиная с письменного или устного протеста до повстанческого движения, направленного против репрессивных сил, являющихся опорой современного деспотизма».

Деятельность авторитетного, знавшего цену своему слову Хуана Мануэля Маркеса на ниве политического просвещения кубинских эмигрантов после его гибели с глубокой признательностью охарактеризовал Фидель Кастро на состоявшемся в Гаване массовом митинге в его честь. Фидель назвал его «товарищем по созданию „Движения 26 июля в изгнании”», «замечательным оратором, чье пламенное слово вдохновляло и поднимало массы на битву».

Атмосфера подготовки к отплытию кубинских повстанцев была напряженной. В этой напряженности просматривается одно обстоятельство, сложившееся еще со времен Марти. И связано оно с последним письмом Хосе Марти к мексиканскому другу, Мануэлю Меркадо. По существу это письмо-завещание, где он пишет: «В любую минуту я могу погибнуть за Родину – пасть, выполняя свой долг. Я знаю, в чем он состоит, и у меня хватит мужества выполнить его до конца. Мы должны добиться независимости Кубы, иначе Соединенные Штаты захватят Антильские острова и отсюда обрушатся на землю нашей Америки. Все, что я сделал до сих пор, и все, что мне еще предстоит совершить, – все для этого. Нам приходилось молчать и идти окольными путями – ведь бывают дела, требующие строгой секретности, и стоит объявить о них во всеуслышание, как на пути вырастают непреодолимые препятствия».

Письмо осталось неоконченным. Оно датировано 18 мая 1895 года. Менее чем через сутки Марти погиб. Погиб на поле боя 19 мая…

Такие характерные черты истинного кубинца, как верность дружбе и искренность, не могли не проявиться и в будущих экспедиционерах, осознававших свою ответственность перед революцией. Естественно, в такой ситуации хочется выразить свои чувства – может быть, где-то и в подражание Учителю – к приютившей тебя стране и друзьям, оставив им «на память» признательность и благодарность. Тот самый порыв души, который лучше реализовать, чем прятать в себе. Да и завершающие письмо Марти слова: «бывают такие искренние чувства…» – романтически настроенным юношей могли быть восприняты как долг перед мексиканским другом. Во всяком случае, именно таким я увидела двадцатилетнего Исраэля Кабреру Родригеса, пишущего письмо уже своему мексиканскому другу. Он выделялся среди соратников повышенной эмоциональностью в восприятии собственной миссии. Письмо это ценно как для понимания характера и личности этого юноши, так и для раскрытия общего настроя в среде повстанцев, готовившихся к выполнению своего предназначения.

На момент моего знакомства с личным делом Исраэля Кабреры в архивной папке лежал один-единственный документ – оригинал написанного от руки письма мексиканскому другу, священнику Роберто Мартинесу, с которым у Исраэля сложилась недолгая, но глубокая, искренняя дружба. Это видно по характеру письма, которое нельзя читать без душевного трепета. Оно – из городка, где шли последние приготовления к отплытию. Привожу текст письма в сокращении, опустив строки, касающиеся его восторженного отношения к истории борьбы мексиканского народа, которая, по его убеждению, получила очень точное отражение в словах гимна Мексики (он приводит отрывок из гимна).

«Халапа. 15 октября 1956 г.

Уважаемый друг! Не помню точно имя поэта, который как-то сочинил следующие строки, способные вызвать невольную грусть или даже слезу сострадания к тому, кто их написал:

С наитием неосознанного я однажды подумал:

то, что пишу я – это только литература.

Литература говорит: хорошо бы

все то, что написано, не стало

лишь символом моей грусти.

И эти стихи напоминают мне мою собственную боль. Боль, затаившуюся в моем сердце. Это письмо не может и не должно разрываться такой же печалью, оно – скорее дань традиции. Между тем мечты, в которые я погружаюсь, не превращаются в счастливую реальность, но и не становится погоней за недостижимыми химерами.

Ты – образец гуманного понимания всех страстных желаний человека: от тяги к красивым вещам, восторженной привязанности до стремления к красивым поступкам. И поэтому ты сможешь понять ту беспредельную ценность, какую имеет для меня слово „Свобода”. Поэтому так же, как я, ты сопереживаешь страданиям сыновей Америки, которые с пылкостью безумцев и страстью романтиков задыхаются от желания добиться независимости и построить совершенный мир на пяди земли, являющей собою лоно боли и красоты, надежд и нищеты, колыбель радости, кузницу героев и политический притон негодяев.

Не бойся за меня – мной руководит Звезда долга. Эта Звезда либо убьет меня, либо отчеканит в моей душе клеймо славы. Возможно, ты в моих словах увидишь отблеск тщеславия; но тщеславие есть тусклая форма гордости. А я горжусь той дорогой, которую выбрал.

Знаешь ли, что мы с тобой не так уж непохожи? Твоя жизнь есть служение Богу и тебе подобным; моя жизнь – служение моему народу. Перед тобой, как путеводная звезда – постулаты: „Любовь! Доброта! Милосердие!”; меня же влечет лишь одно слово, звучащее как слезная мольба огромного хора моих сограждан: „Свобода! Свобода! Свобода!”

Мой путь – это путь к утерянному раю справедливости.

Только смерть может помешать мне выполнить мою миссию…

Искренне ваш, Карлос Исраэль Кабрера»

Кабрерите – как с легкой руки Че Гевары его называл весь отряд – было суждено погибнуть в открытом бою – в первой же схватке с врагом 5 декабря в Алегриа-дель-Пио. Находясь в гуще огня и свинца, отстреливаясь и атакуя, он остался верен клятве и своей безотказной винтовке. Он не отступил перед врагом ни на шаг, не паниковал перед вероятной гибелью. Даже в суматохе боя его запомнили спокойным, методично бьющим врага. Пригодилась выучка: на тренировках в клубе «Лос Гамитос» (по отзывам его старшего наставника, Антонио Дарио Лопеса) и на уроках по стрельбе не было ученика более прилежного, чем Кабрерита. До него не успел дойти приказ Фиделя об организованном отступлении. «Упоение в бою» оказалось для него роковым: никто не видел последних мгновений этого ратоборца. Никто не видел его ни убитым, ни раненым. Останки его так и не были обнаружены. Возможно, он был ранен и в таком состоянии захвачен батистовцами, а возможно, погиб в пламени горящего тростника. Все может быть, как и то, что он ушел в «утерянный рай». Ушел, не предав Свободу, которую он нес на алтарь Родины, не замарав ни униформы бойца ядра революционной армии, ни чести экспедиционера «Гранмы».

Исчез и его дневник, с которым не расставался и которому поверял все свои потаенные мысли и чаяния одаренный (порог Академии Сан-Антонио в Гаване он переступил в четыре года) и образованный (окончил 5-й курс бакалавриата) столичный юноша, успевший в свои двадцать с небольшим лет поработать учителем младших классов в провинции Матансас. А перед самым отъездом к Фиделю в марте 1956 года он проверил свои качества бойца, приняв участие в захвате радиостанции «Карибе». Обращение к молодежи, зачитанное в эфире Эдуардо Рейесом Канто, его будущим соратником по «Гранме», было составлено Кабреритой, поэтом, публицистом, оратором, чей дар красноречия вызывал восторг не только у друзей. Его успели оценить и малыши начальной школы Матансаса, к которым он пришел, чтобы рассказать им о героических страницах истории страны.

В вооруженной колонне он входил в состав «Центра», взвода Хуана Альмейды.

Может статься, письмо к мексиканскому другу и есть последнее обращение Исраэля Кабреры к потомкам.

Мексиканского друга Кандидо Гонсалеса, с которым он, по его воспоминаниям, часто и подолгу общался, в характере кубинца больше всего впечатляли убежденность и оптимизм и особенно сказанные в их последнюю встречу слова:

«Не будем говорить о смерти. Давайте лучше поговорим о той новой жизни, которая начнется после победы революции… Жизнь не имеет смысла, если она не наполнена честью и достоинством. Я не отступлюсь от своих устремлений, не соглашусь жить с прогнутой спиной и на коленях. Жить так я просто не смогу. Никогда не стану на путь соглашательства. Лучше уйти в вечность, исполнив свой долг, чем жить без достоинства, без чести. Мое понимание долга определил Марти: „Если есть люди, лишенные достоинства, то есть и люди, которые несут в себе достоинство многих людей”» 7 .