Чтение онлайн

Скотоводство по-прежнему носило пастбищный харак­тер; впрочем, при постоянном возрастании народонаселения, оно, по крайней мере в метрополии, все больше отступало на задний план сравнительно с земледелием. Поэтому потреб­ление мяса уменьшилось; большая часть народа ела мясо только во время жертвенного обеда, вследствие чего грек называл убойный скот просто „жертвенными животными".

Мясо заменяли рыбой, которую в большом изобилии дос­тавляли греческие моря и озера, как, например, Копаидское озеро в Беотии. Грекам того времени, когда начал склады­ваться эпос, эта пища внушала приблизительно такое же от­вращение, как нам, северянам — „плоды моря" (frutti di таге), которые с таким удовольствием пожирает неаполи­танский лаццарони; напротив, в V веке мы находим свежую рыбу как любимое яство на столах богачей, между тем как соленая рыба, привозимая с Черного моря, составляла обыч­ную приправу к хлебу для большинства народа.

В областях, прилегающих к Эгейскому морю, которые достигли высокой степени экономического развития, уже в VII веке обрабатывалась, без сомнения, вся годная для зем­леделия почва. Уже в то время народонаселение здесь было так густо, что Солон был принужден запретить вывоз из Ат­тики всех земледельческих продуктов, за исключением лишь оливкового масла. Именно этими обстоятельствами и было вызвано начавшееся в это время колонизационное движение; но колонии могли принимать лишь сравнительно неболь­шую часть избытка народонаселения. А так как в большин­стве греческих государств господствовал закон, в силу кото­рого наследство после смерти отца делилось поровну между сыновьями — безразлично, как земля, так и движимое иму­щество, то дробление земельной собственности неизбежно должно было постоянно возрастать. Если в обыкновенное время владельцы таких мелких хозяйств кое-как перебива­лись, то при каждом неурожае горькая нужда стучалась в дверь. А времена были уж не те, когда богатый помещик охотно делился с нуждающимся соседом своим избытком, которым он, притом, вероятно, и не мог бы воспользоваться. Теперь и сельские хозяева отправляли свои продукты на ры­нок; поэтому за подобные ссуды стали взимать вознаграж­дение. Таким образом, в экономическую жизнь греков всту­пил новый фактор — процент. Обеспечением служил зе­мельный участок, на котором кредитор ставил камень с вы­сеченным на нем закладным актом; если ценность участка была ниже долговой суммы, то должник и его семья отвеча­ли своим телом. При этом размер процентов был высок, как всегда бывает при первобытном экономическом строе; 18% считались в Афинах во времена Солона умеренной платой. При таких условиях заем должен был в большинстве случаев разорять крестьянина, тем более что после падения царской власти все управление и судопроизводство находились в ру­ках знати, которая тогда, как во все времена, пользовалась своим положением для извлечения экономических выгод.

Преимущество крупных землевладельцев увеличива­лось еще тем, что и оптовая торговля велась почти исключи­тельно ими. Некогда аристократия поставляла предводите­лей для морского грабежа, затем она руководила колониза­цией запада и севера, и если прошло еще много времени, прежде чем в этих кругах побежден был предрассудок про­тив мирного заработка, то и они, в конце концов, научились приноровляться к условиям нового времени. Ни Бакхиады в Коринфе, ни Гиппоботы в Халкиде не могли бы так долго удерживать власть в своих руках, если бы они оставались только помещиками и не сделались вместе с тем судовла­дельцами, а знать небольшого и бесплодного острова Эгина была, по-видимому, всецело обязана своим положением тор­говле. Против могущества капитала крестьянство было бес­сильно; предоставленное самому себе, оно неизбежно долж­но было погибнуть.

Так действительно и случилось в большей части Гре­ции. На обширной Фессалийской равнине знати удалось превратить крестьян в крепостных („пенестов"), а на исходе VII века Аттика стояла на пути к таким же социальным от­ношениям. Всюду на крестьянских землях стояли залоговые камни; многие хозяева были изгнаны из своих дворов, дру­гие попали в рабство или покинули страну, чтобы избежать этой участи. Что в большей части остальной Греции дела находились не в лучшем положении, это доказывают Гесиодовы „Труды и Дни", главная цель которых — научить кре­стьян рациональному ведению хозяйства и этим предохра­нить их от нужды и долгов. Но одним этим средством, ко­нечно, нельзя было помочь; чтобы спасти греческое кресть­янство, нужны были более решительные меры — нужны бы­ли такие реформы, какие Солон провел в Аттике.

Такую печальную картину представляло социальное по­ложение Греции в VII веке; народом начало овладевать ту­пое отчаяние. Уже гомеровский эпос проникнут пессими­стическим духом, „потому что из всего, что живет и дышит на земле, человек подвержен наибольшим страданиям" Еще резче это настроение выражено в мифе о пяти веках, кото­рый мы находим в „Трудах и Днях" Золотой век, когда еще царствовал Кронос, давно прошел; время, когда жили герои, павшие под Фивами и Троей, также было далеко лучше на­стоящего. Потому что теперь век железный, днем и ночью — лишь работа и нужда; честного человека перестали ценить, всюду господствуют насилие, надменность и черная зависть. „Лучше бы я не жил среди таких людей, — восклицает поэт, — а умер бы раньше, или родился позднее!" Мы видим, поэт не теряет надежды на лучшее будущее. И она не обманула его; спасение пришло по совершенно иному пути, чем ожи­дал поэт.

В гомеровское время, когда почти все, что нужно было для домашнего обихода, приготовлялось дома, немногочис­ленные ремесленники не имели большого значения. Но с техническими успехами, которых достигла промышленность с VII века, домашнее производство не могло конкурировать; лишь тот, кто всецело посвятил себя ремеслу, мог быть те­перь хорошим мастером; к тому же и в области ремесла все более становилось необходимым разделение труда. Усиле­ние спроса, вызванное особенно вывозом в колонии, должно было иметь своим последствием то, что все больше людей обращалось к занятию тем или другим ремеслом как про­фессией. А раз кто-нибудь изучил ремесло, он передавал свое искусство по наследству своим сыновьям. Почти все художники доклассической эпохи вышли из таких семейств ремесленников. Но число этих семейств было еще слишком недостаточно для того, чтобы могла возникнуть даже мысль о цеховой замкнутости. Да и к чему? Ведь для всех был хо­роший заработок; пусть же всякий, кто хочет, занимается ремеслом. Если греческая промышленность этого времени нуждалась в чем-нибудь, то только в рабочих руках, чтобы иметь возможность удовлетворять спрос.

Постепенно начали привозить недостающее число рабо­чих из-за границы. Уже гомеровский эпос показывает нам в домах многочисленных рабынь, которые под наблюдением хозяйки занимаются приготовлением материй; тем же сред­ством, которое здесь служило еще для удовлетворения до­машних потребностей, естественно было воспользоваться и в промышленном производстве. Прядильная промышлен­ность Милета в VI веке, без сомнения, держалась главным образом на работе невольниц, привезенных для этой цели из соседних варварских стран, многочисленное народонаселе­ние которых представляло в этом отношении неисчерпаемый источник. Другие отрасли промышленности, как металлур­гия и гончарное производство, последовали примеру Миле­та, с той только разницей, что, соответственно большей трудности работы, они пользовались не рабынями, а рабами. Острову Хиос принадлежит печальная слава первого в Гре­ции рабовладельческого государства в собственном смысле этого слова. Из Ионии рабский труд перешел затем даже и в европейскую Грецию, особенно в Коринф; тщетно пытался Периандр (около 600 г.) законодательными мерами ограни­чить пользование несвободным трудом. В Афинах уже под конец VI века также было, вероятно, сравнительно немалое количество рабов.

Так Греция вступила на тот путь, который позже привел ее на край гибели. Гомеровский эпос показывает нам, каким высоким уважением пользовалось сословие „демиургов", т.е. ремесленников, а по известному изречению Гесиода, ни один род работы не постыден, а постыдна лишь праздность. Но с тех пор как место свободного ремесленника стал зани­мать несвободный фабричный рабочий, общественное мне­ние все более и более привыкало смотреть на ремесленный труд как на недостойный свободного человека; высший класс считал себя вправе относиться с презрением к людям, которые должны были зарабатывать свое пропитание труда­ми своих рук. Еще хуже было то, что развитие рабского тру­да все более ограничивало средства к пропитанию свободно­го населения, заставляло неимущего гражданина работать за ничтожную плату или рисковать жизнью в качестве наемни­ка, усиливало перевес капитала и этим способствовало уве­личению имущественного неравенства. Рабство, может быть, больше, чем что-нибудь другое, содействовало наступлению тех социальных кризисов, от которых Греция в конце концов погибла.

Но это относится уже к позднейшему времени. Пока же это искусственное увеличение рабочих сил должно было дать могучий толчок развитию промышленности, подобно тому, как это случилось в наш век благодаря введению паро­вой машины. Без рабства культурное развитие Греции со­вершилось бы гораздо медленнее. Только применение не­вольничьего труда дало демиургам возможность расширять свое производство, накоплять капиталы и, таким образом, наконец сломить перевес земледельческой и торговой ари­стократии. Политическое возрождение нации исходило именно из греческих промышленных государств.

Экономический и умственный прогресс взаимно обу­словливают друг друга. Поэтому перемена в экономической жизни нации, происшедшая в период времени от VIII до VI века, должна была произвести переворот также в области греческой мысли, а этот переворот затем, в свою очередь, повлиял на экономические условия и, кроме того, дал силь­ный толчок политическому развитию.

Внешним образом это умственное движение выразилось прежде всего во введении фонетической письменности, ко­торое, как мы видели, произошло приблизительно в VIII веке (выше, с.56), т.е. в то время, когда греки начали завязывать более оживленные сношения с Востоком. Греческий алфавит взят из алфавита сирийских семитов; не решено только, пе­решел ли он в Грецию сухим путем через Малую Азию, или при посредстве финикийской морской торговли на Эгейском море, или, наконец, не научились ли греки алфавиту в пор­товых городах самой Финикии. Но как на все, что они заим­ствовали с Востока, греки и на письменность наложили пе­чать своего духа. Семитический алфавит имел знаки только для согласных, т.е. представлял собой собственно лишь не­совершенное слоговое письмо; лишь греки сделали первый шаг к тому, чтобы выражать в письме и гласные звуки. Для изображения звуков , , I, О они воспользовались знаками четырех семитических придыхательных, отсутствующих в греческом языке; для пятой гласной пришлось изобрести новый знак, который был заимствован, по-видимому, из малоазийско-кипрского слогового письма. Знаки четырех се­митических шипящих звуков также не все могли найти при­менение; поэтому знаком саде (М) или шин пользовались для изображения звука с, заин'у придали значение сложной согласной , а самех (Т) хотя и был принят в алфавит, но первое время не употреблялся в письме. Оба придыхатель­ных звука и X были переданы посредством соответствен­ных твердых с приставкой h; для изображения служил се­митический тес, к которому также иногда приставлялось еще h.

Составленный таким образом алфавит из 23 знаков удержался на Крите и соседних Кикладских островах Мелос и Фера вплоть до V века. В остальной Греции всюду уже очень рано для изображения губных придыхательных был принят знак Ф. Отсюда развитие алфавита пошло затем дву­мя путями. В азиатской Греции был введен для гортанных придыхательных знак X, самех (Т) снова был принят в пись­мо в виде , и изобретен особый знак для изображения сложной согласной пс. Этот алфавит распространился также в тех частях европейской Греции, которые находились в особенно тесной связи с Малой Азией, как например, в Ат­тике, на ионийских Кикладах, в Аргосе, в городах на Истме; только в Аттике и на Кикладских островах не переняли зна­ков для сложных согласных и продолжали писать и . Напротив, в остальной части европейской Греции для звука был создан знак , тогда как X получило значение ch, а для вовсе не было введено особого знака. Кроме того, в письме выработалось, конечно, и немало местных особенно­стей, большая часть которых была вызвана стремлением предотвратить смешение сходных между собой по форме букв.