Чтение онлайн

В какой именно области Эллады греческий алфавит раз­вился из семитического, этого мы до сих пор не знаем. Веро­ятность говорит в пользу Ионии, которая находилась в са­мых тесных сношениях с Востоком и именно благодаря это­му шла впереди всех остальных частей греческого мира в культурном развитии. Здесь, вероятно, и было впервые предпринято расширение семитического алфавита тремя знаками . Какова причина различного значения двух последних знаков в восточной и западной алфавитных груп­пах, мы не можем сказать; может быть, сходство ионийского с западногреческим вообще только случайно.

В Ионии позднее, но все еще в очень древнюю эпоху, сделано было дальнейшее нововведение. Так как ионийское наречие уже рано перестало пользоваться звуком h, то и знак для изображения его сделался излишним; поэтому освобо­дившуюся букву употребили для обозначения долгого ё. Затем, также в Ионии, из О была выделена . Однако поль­зование этими знаками не вышло за пределы Ионии и Кикладских островов, пока, начиная с конца V века, ионийский алфавит не был принят во всем греческом мире.

Так была создана та основа, на которой зиждется все умственное развитие Греции и Европы. Правда, вначале и еще долгое время потом новое искусство было достоянием немногих лиц. В VIII веке почти еще совсем не писали, в VII — очень мало (см. выше, с.56 и след.). Лишь с VI столетия письмо входит во всеобщее употребление, а литература в нашем смысле слова образовалась не раньше эпохи Персид­ских войн.

Рука об руку с умственным развитием, выразившимся в принятии алфавита, шел прогресс в области нравственности. Если гомеровское общество под добродетелью (арете) по­нимало всякого рода духовные и физические преимущества, как, например, красоту в женщинах, то с VII века это слово начинает принимать значение нравственного совершенства, хотя, конечно, еще долго употребляется и в прежнем смыс­ле. Согласно с этим, по понятиям той эпохи, добродетель (арете) может быть приобретена путем самосовершенство­вания, тогда как, по представлениям гомеровского общества, она есть свободный дар богов. Характерно также, что выше всех добродетелей теперь ставится справедливость. Рядом с нею стоит другая добродетель — умеренность (софросине), к которой впервые призывает Архилох.

Может быть, лучшим мерилом уровня нравственности во всякую данную эпоху служит характер господствующего в ней права войны. Теперь начинают щадить жизнь побеж­денного неприятеля и всегда позволяют пленникам выку­питься. После победы трупы павших неприятелей выдают родственникам и заключают перемирие на время погребе­ния: прогресс в сфере гуманности, первые проявления кото­рого мы находим уже в позднейших частях эпоса (выше, с.149). Громко ликовать по поводу смерти противника или оскорблять его труп в VII веке считалось неблагородным, и победитель при Платее с негодованием отвергает предложе­ние распять труп Мардония, как поступили персы с трупом Леонида после битвы при Фермопилах.

Выше (с. 198) мы уже рассказали, каким образом бес­прерывные войны между соседними государствами уступи­ли место мирным отношениям и как строго стало смотреть общественное мнение на морской разбой. Самоуправство между гражданами одного и того же государства все более и более теряет свое значение; кровная месть исчезает и заме­няется государственным уголовным судом. Если по перво­бытным воззрениям смерть может быть искуплена денежной пеней, то чувство справедливости, которым проникнута но­вая эпоха, могло быть удовлетворено только смертью или пожизненным изгнанием виновника. Поэтому число престу­плений против личности должно было уменьшиться, и грек мог теперь в обыденной жизни обходиться без меча, кото­рый в гомеровскую эпоху был неразлучным спутником мужчины. Впрочем, еще в VI веке доспехи служили украше­нием мужского отделения во дворцах знатных людей.

Женщина уже в гомеровскую эпоху занимала почетное положение как подруга мужа, но обычай покупать невест унижал ее в правовом отношении до уровня вещи. В течение VII века этот старый обычай выходит из употребления; де­вушка получает теперь при выходе замуж приданое и благо­даря этому освобождается от неограниченной власти мужа. Вместе с тем дочь получает право участия в оставшемся по­сле смерти отца наследстве, хотя и в меньшей доле, чем сы­новья. В умственном движении своего времени женщина также принимала большое участие. Это доказывает длинный ряд поэтесс, которых дал VI век: Сапфо из Лесбоса, Миртис и Коринна из Беотии, Телезилла из Аргоса, Праксилла из Сикиона и многие другие.

Правда, наряду с этими успехами обнаруживаются и менее утешительные явления. В силу сложных социальных отношений стала развиваться проституция; уже солоново законодательство принуждено было обратить на нее внима­ние. С Востока перешла теперь в Грецию педерастия, отно­сительно которой у Гомера встречается еще лишь намек; общественное мнение относилось к этому пороку так снис­ходительно, что в некоторых местах, например, на Крите, правительство даже покровительствовало ему. Он был вос­пет Ивиком и Анакреонтом. Как общество смотрело на по­добные вещи, достаточно характеризуется тем, что мегарский поэт Феогнид со своим призывом к добродетели обра­щается именно к любимому им юноше Кирну и что это сти­хотворение сделалось особенно популярным в греческом мире. Наблюдалось и противоположное явление — любовь пожилых женщин к красивым девушкам, хотя по понятным причинам этот вид любви достиг гораздо меньшего распро­странения. Как общий обычай он господствовал, кажется, только на Лесбосе, где он вдохновил Сапфо на самые пла­менные из ее песен.

Вопросы нравственности занимали в VII и VI веках пер­вое место между всеми общественными интересами. Гесиодовы „Труды и Дни" были первым опытом кодекса нравст­венности; с тех пор нравственные наставления составляют одну из главных тем греческой поэзии, и даже на пиршест­вах, наряду с любовными и застольными песнями, пели эле­гии нравоучительного содержания. Песни Симонида и Пиндара в честь победителей на национальных состязаниях пол­ны нравоучений, которые, по нашим понятиям, здесь очень мало уместны, но, очевидно, соответствовали вкусам той эпохи. А тиран Гиппарх, сын Писистрата, велел написать изречения нравственного содержания даже на мильных кам­нях, стоявших на больших дорогах Аттики.

Главными представителями этого направления впослед­ствии считали ряд выдающихся людей, живших в конце VII и начале VI века, — так называемых „семь мудрецов": Фалеса из Милета, Солона из Афин, Бианта из Приены, Питтака из Митилены, Клеобула из Линда, Периандра из Ко­ринфа и Хилона из Спарты; вместо последних трех называ­ют иногда других. Большинство из них, вероятно, все, напи­сали поэтические произведения этического содержания. Их изречения „Познай самого себя", „Все в меру", „Трудно быть честным человеком" и т.п., написанные на стенах Дельфийского храма, составляли основу народной нравст­венности греков, пока, благодаря софистическому движению V века, не возникла научная этика.

Однако до сознания, что хорошее следует делать ради него самого, греки этой эпохи, и даже семь мудрецов, еще не поднялись. Их нравственное учение покоится всецело на утилитарном принципе. Гесиод предостерегает от ложной клятвы на том основании, что потомство клятвопреступника обречено на гибель. Солон желает для себя богатства, но не хотел бы приобрести его нечестными средствами, так как рано или поздно наступает расплата за нечестный поступок. Он отказался от тирании в Афинах, чтобы, как он сам гово­рит, за короткое время власти не поплатиться собственной гибелью и гибелью своего рода. И подобные соображения постоянно повторяются в литературе этой эпохи.

Под влиянием этого переворота в нравственных воззре­ниях религиозные идеи также стали принимать более чис­тую форму, так как религия народа есть не что иное, как от­ражение его культурного состояния. У Гомера боги являют­ся, как мы видели, в сущности лишь могущественными вла­стителями мира, которые распределяют счастье и несчастье между смертными по своему произволу и расположения ко­торых можно добиться только одним путем — обильными жертвоприношениями. Теперь наряду с этим взглядом воз­никает представление о богах как охранителях закона и мстителях за всякое преступление и укореняется вера, что добродетельная жизнь есть вместе с тем и богоугодная. Не на жертву божество обращает внимание, а на то, с какими мыслями ее приносят; в храм нужно вступать не только с чистым телом, но и с чистой душой.