Чтение онлайн

Но всех своих современников затмил Апеллес из Коло­фона, наиболее прославленный живописец всей древности. Первоначальное художественное образование он получил на своей ионийской родине; затем, будучи уже известным ху­дожником, он отправился в Сикион, чтобы здесь под руко­водством Памфила закончить свое образование. Отсюда он был приглашен царем Филиппом в Пеллу. Позднее он поль­зовался большим благоволением со стороны Александра; когда последний освободил Ионию от персидского владыче­ства, Апеллес вернулся туда и поселился в Эфесе, где и соз­дал свои знаменитейшие произведения. В виртуозности тех­ники он не имел соперников; в красоте композиции некото­рые живописцы превосходили его, как он сам охотно при­знавал, но что возвышало его над всеми художниками, это — несравненная грация, которою дышали все его создания. Его лучшим произведением, вызывавшим безграничное удивление в современниках и потомстве, было изображение выходящей из моря Афродиты, которое он написал для хра­ма Асклепия в Косе, — достойная пара Афродите Книдской Праксителя:

Апеллес видел, как любви богиня Из недр морских всплыла, еще кругом Сребристою окутанная пеной, И в блеске красоты изобразил, Иль нет, — живую нам ее представил. Все дивно в ней. Струей морскую влагу Из тяжких кос богиня выжимает, И взор ее горит огнем желанья. И страсть волнует девственную грудь. Владычица небес и ты, Афина, Ваш голос слышу: „Мы сдаемся, Зевс".

Впрочем, знатоки ставили еще выше картину, изобра­жавшую Артемиду в кругу ее нимф, где Апеллес, по преда­нию, превзошел знаменитое изображение Гомера. Но наи­большего совершенства он достиг в портретной живописи; особенно он много раз изобразил Александра Великого. Ни один из современных ему и из позднейших художников не превзошел его в этой области и даже не сравнился с ним.

Художественная живопись должна была, разумеется, повлиять и на промышленную отрасль этого искусства — живопись на вазах. Сосуды с красными фигурами на черном фоне, которые массами изготовлялись в Афинах и вывози­лись в V веке, уже не соответствовали вкусу нового времени, и фабрикация их со времени Пелопоннесской войны начала быстро клониться к упадку. Взамен их теперь начинают вы­делывать т.н. „лекифы", длинные сосуды с тонким горлыш­ком из белой глины, с разноцветными изображениями, — без сравнения, самое красивое, что было создано греками в области живописи на вазах. Эти сосуды обыкновенно клали в гроб мертвым, употреблялись они только в Аттике и со­седних странах, как, например, Эвбее и вывозились лишь в малом количестве. Дело в том, что Нижняя Италия, пред­ставлявшая до сих пор главный рынок для сбыта аттических ваз, начала теперь освобождаться от этой зависимости. Здесь также обнаруживается стремление к многоцветности; прав­да, художники удержали черный фон, на котором фигуры выделяются своим бледно-красным цветом глины, но стара­лись усилить эффект изображений посредством прибавления других красок, белой, темно-красной или желтой. Притом, эти сосуды часто были громадных размеров и украшавшие их изображения заключали в себе множество фигур, хотя по изяществу далеко уступали изображениям на аттических ва­зах. Это производство также служило преимущественно культу мертвых; его сосредоточием был Тарент. Но высшего своего расцвета оно достигло лишь в эпоху после Александ­ра.

Более успешно развивались другие виды художествен­ной промышленности и мелкие отрасли искусства. Грави­ровка на бронзе достигла большого совершенства; греческие изделия этого рода послужили образцом для этрусских зер­кал и латинских бронзовых ящичков, которых так много найдено в могилах Средней Италии. Золотые изделия, со­хранившиеся особенно в греческих и скифских могилах юж­ной России, дают нам понятие о той высокой ступени, какой достигла эта отрасль художественной промышленности в

IV веке. Глиптика этого периода может претендовать на на­звание искусства, хотя мы еще не можем составить себе яс­ного представления о ходе ее развития; из видных ее пред­ставителей назовем Пирготела, единственного художника, которому, по преданию, Александр позволил вырезать свой портрет на геммах. Гораздо больше сведений мы имеем об успехах монетной чеканки, так близко соприкасающейся с искусством резьбы по камню. В этой области первое место занимают Кимон и Эвайнет, работавшие в Сицилии в конце

V и начале IV века. Изготовленные ими штемпеля для сиракузских декадрахм представляют собою высшие образцы, какие когда-либо были созданы в этой области. В греческой метрополии чеканка не достигла такого совершенства, и уже во второй половине IV столетия во всем греческом мире на­чинают обнаруживаться в этой отрасли художественной дея­тельности первые признаки упадка.

Подведем итоги развитию греческого искусства за этот период. Куда бы мы ни взглянули, в художественной дея­тельности этого времени господствуют стремление к реа­лизму и борьба против всяких уз условности. Эта борьба на­чинается еще в эпоху Перикла в области трагедии и музыки вообще, в лице Еврипида и великих дифирамбиков; вскоре затем она охватывает все другие отрасли искусства, и по­всюду старое уступает место новому. Можно спорить об аб­солютной ценности новых идеалов, можно ставить Софокла выше Еврипида, Ласоса и Пиндара выше Фриниса и Тимо­фея, Полигнота выше Апеллеса, Фидия выше Праксителя; но именно нам, в чей век реализм снова сделался лозунгом ис­кусства, менее всего подобает осуждать это новое направле­ние. Ибо в конце концов и в искусстве — и здесь даже более, чем в других областях, — „человек есть мера всех вещей"; и кто судит беспристрастно, тот не может отрицать, что в об­щем художественные произведения IV века вполне выдер­живают сравнение с памятниками предшествующего перио­да.

И все-таки искусство уже не являлось теперь, как еще в эпоху Перикла, центром всех духовных интересов. Семя, брошенное великими софистами, теперь созрело; все в большем числе лучшие таланты отдавались молодой науке, и на ней главным образом покоится значение IV века для всемирно-исторического развития.

В эпоху Пелопоннесской войны наука пережила кризис, грозивший гибелью всему, что было достигнуто ранее. Ибо как ни был велик контраст между миросозерцанием Сократа и миросозерцанием великих софистов, — в одном пункте они сходились: в скептицизме относительно возможности истинного познания природы. Вследствие этого греческая философия на время совершенно отвернулась от изучения природы, и на первый план выступила этика. Даже школа Демокрита, величайшего естествоиспытателя древности, не избегла влияния этих идей. И в нее после смерти ее основа­теля все более стали проникать гносеологические сомнения; Метродор Хиосский, самый знаменитый из учеников Демок­рита, вообще отрицал возможность всякого истинного по­знания и, следовательно, мог признавать атомистическую теорию, которую он, правда, удержал лишь правдоподобной гипотезой. Ученик Метродора, Анаксарх, занимался уже преимущественно исследованиями в области этики; в лице его ученика, Пиррона из Элиды, учение Демокрита слилось со скепсисом.

В сократовской школе этика с самого начала стояла на первом плане. Но основанная на теологии этика, разработку которой начал Сократ и продолжал Платон, не могла удов­летворять тех, для кого научное мышление было потребно­стью. Ввиду этого некоторые из даровитейших учеников Сократа отказались от доктрины своего учителя и сделали попытку основать автономную этику, к чему уже до них стремились Протагор и Демокрит. Таково учение Аристиппа из Кирены. Так как объективное познание невозможно и ис­тинны одни лишь наши ощущения, то благо, говорил он, может заключаться только в приятных ощущениях, т.е. в на­слаждении. Следовательно, наилучшим для нас является то, что доставляет нам наиболее сильное наслаждение; поэтому Аристипп ставит телесное наслаждение выше духовного. Но полное наслаждение невозможно без благоразумия; мы

должны быть всегда готовы в случае надобности отказаться от наслаждения и должны стоять выше наших страстей. „Я владею наслаждением, а не оно владеет мною", — сказал однажды, по преданию, Аристипп. Именно в этом он видит добродетель мудреца; таким образом, Аристипп все-таки пришел к софистико-сократовскому принципу, что доброде­тель и благоразумие тождественны. Правда, его учение представляет собою, безусловно, индивидуалистическую этику, т.е. точную противоположность социальной этике Демокрита; поэтому Аристипп относится к общественной жизни совершенно безучастно. Так же равнодушен он и к религии, ибо уже Протагор показал, что существование бо­гов не может быть доказано и, следовательно, они для нас не существуют. О распространении своих идей Аристипп мало заботился; поэтому его учение почти не выходило за преде­лы его родины Кирены, пока спустя немного поколений оно слилось с эпикуреизмом.

Диаметрально противоположную дорогу избрал другой ученик Сократа, Антисфен из Афин. Счастье и несчастье, учил он, основаны на субъективных ощущениях, следова­тельно, в нашей власти быть счастливыми: для этого мы должны сделать себя независимыми от всех внешних вещей. То, что нам действительно нужно, легко приобрести: плащ, хотя бы потертый и изорванный, кусок ячменного хлеба для утоления голода, воды для утоления жажды; жилище в гре­ческом климате почти не нужно, найдется, вероятно, и ка­кая-нибудь непотребная женщина, на которую больше никто не хочет смотреть. При этом не следует обращать внимания на хорошее или дурное мнение людей: честь и слава — вздор, всякое условное стеснение смешно. Существует лишь одно благо — добродетель, одно зло — порок. Кто так мыс­лит и живет, тому не страшны никакие удары судьбы, и даже ничтожнейшие удовольствия будут доставлять ему большее наслаждение, чем какое другой может купить за все свои сокровища. Вообще телесные удовольствия — ничто в срав­нении с духовными радостями; а человек, которому так мало нужно для жизни, всегда располагает досугом для научных занятий. Действительно, научная деятельность Антисфена была обширна и плодотворна; в то же время он путем пре­подавания и еще более личным примером старался улучшать людей и особенно ухаживал за людьми нравственно павши­ми, ибо во враче, говорил он, нуждаются больные. В киносаргском гимнасии, в котором он учил, он и его ученики но­сили имя киников, и отчасти это имя было очень метко, так как они действительно жили наподобие собак и иногда лю­били выставлять напоказ истинно собачье презрение к са­мым элементарным требованиям пристойности. Правда, ввиду того строгого образа жизни, которого требовал Антисфен, он сумел собрать вокруг себя лишь небольшое число учеников. Самым выдающимся между ними был Диоген из Синопа, который ничтожностью своих потребностей еще превзошел учителя. На некоторых это учение производило магическое обаяние; так, фиванец Кратес раздал свое круп­ное состояние, чтобы жить аскетической жизнью своего учителя Диогена и, подобно ему, в лохмотьях и с сумой за спиною, скитаться по свету, проповедуя добродетель. Позд­нее эта школа пришла в упадок и в конце концов была по­глощена стоической философией, которая многим обязана ей.

От этих крайностей, как они выразились в кинической и киренейской этике, остался свободен ученик Платона Ари­стотель, когда, переросши теологическое направление своего учителя, он сам приступил к созиданию этической системы на автономной основе. Правда, и он убежден, что высшее благо заключается в счастье, ибо целью всякой человеческой деятельности является добро, последней же целью может быть лишь то, к чему стремятся ради него самого, — а тако­во именно, по единогласному мнению всех людей, счастье. Для достижения его необходимо обладать внешними блага­ми; но счастье состоит вовсе не в пользовании этими блага­ми, а в разумной деятельности, которая всегда влечет за со­бою внутреннее удовлетворение. Высшее счастье доставляет нам занятие наукой; только оно способно возвысить челове­ка над самим собой и сделать его причастным блаженству богов. Второе место после научных занятий принадлежит практической деятельности, которая является главной сфе­рой человеческой деятельности и потому основным предме­том этики. Но наша душа состоит из разума и воли; разум учит нас познавать добро в отличие от зла, но одного этого познания недостаточно: наша воля должна посредством уп­ражнения быть приучена повиноваться разуму. Только этим путем можно приобрести „добродетель", т.е. то состояние души, которое делает нас способными поступать правильно. Главное же условие правильной деятельности состоит в том, чтобы правильно находить середину между крайностями, к которым влекут нас наши желания. Но и всего этого еще не­достаточно для счастливой жизни, ибо, как говорит Аристо­тель, „никто не захочет жить без друзей, хотя бы он обладал всеми другими благами". Итак, лишь дружба делает счастье полным. Рассуждение об этом предмете приводит Аристоте­ля к исследованию государственной жизни, которое для него теснейшим образом связано с этикой.

Политические идеалы Аристотеля в общем тождествен­ны с политическими идеалами его учителя Платона. Только образованные люди способны быть гражданами в идеальном государстве, и так как ручная работа и образованность вза­имно исключают друг друга, то в идеальном государстве земледелием и ремеслами должны заниматься рабы и мете­ки, а граждане, совершенно так же, как у Платона, должны посвящать себя исключительно военной службе, правитель­ственным делам и в часы досуга научным занятиям. Разуме­ется, и Аристотель требует, чтобы воспитание граждан было вверено государству; по политическим правам все граждане должны быть равны между собою, но доступ к государст­венным должностям должен быть открыт лишь тем, кто дос­тиг более зрелого возраста. Однако, если в молодости Ари­стотель и был убежден в осуществимости подобного поли­тического идеала, то позднее он понял, что искусственно создать государственный строй вообще невозможно, так как политические формы зависят от данных условий: например, монархия возможна лишь там, где один род влиянием и бо­гатством далеко превосходит все остальные, аристократия — лишь там, где масса относится еще с почтением к знат­ным, „политая" — лишь там, где существует многочислен­ное и сильное среднее сословие. Очевидно, именно это со­ображение и побудило Аристотеля либо совсем не разрабо­тать в деталях план идеального государства, либо позднее выбросить эти страницы, так что в дошедшей до нас „Поли­тике" уцелели лишь глава об основных условиях существо­вания государства и часть отдела о воспитании. Несравненно большая часть сочинения посвящена описанию существую­щих конституций. При этом спартанская и критская консти­туции, которые Платон ставил выше всех остальных, под­вергаются резкой критике, что, впрочем, в данную минуту, после крушения Спартанской державы вследствие удара, нанесенного ей при Левктрах, было довольно банально. В общем, по мнению Аристотеля, и существующие конститу­ции могут быть хороши, если только правители пользуются своей властью не в интересах одного только правящего класса, а в интересах всех граждан; сосредоточена ли эта власть в руках одного человека, или меньшинства, или всех граждан — это имеет лишь второстепенное значение. Таким образом, Аристотель различает шесть форм государственно­го устройства — три правильные, где целью является благо всех: монархию, аристократию и политию, и три извращен­ные: тиранию, олигархию и демократию, рассчитанные лишь на доставление выгод господствующему классу. Одна­ко это схематическое деление не может быть проведено со строгой последовательностью. Ибо ограниченную конститу­цией монархию Аристотель совсем не признает монархией; между тем неограниченная монархия, в силу врожденных человеку свойств, неизбежно превращается в господство личной воли правителя, чего свободные эллины не потерпе­ли бы, разве явился бы человек, который личными достоин­ствами настолько превосходил бы всех, что казался бы бо­гом среди людей; такому человеку действительно следовало бы беспрекословно повиноваться, и это был бы лучший из всех возможных видов государственного устройства. Может быть, философ имел при этом в виду Филиппа и Александра. Столь же трудно, быть может, даже труднее, осуществить аристократию, „господство нравственно достойнейших", и в конце концов практически единственно правильной полити­ческой формой остается „политая", господство среднего со­словия. Но и извращенные конституции отнюдь не должны быть отвергнуты безусловно; напротив, они могут быть очень сносны, если приближаются к соответствующим „пра­вильным" конституциям: тирания к монархии, если лицо, насильственно захватившее власть, заботится об общем бла­ге; олигархия к аристократии, если правительство заботится о низших сословиях, наконец демократия к политии, если произвол толпы ограничивается. Этого требует и выгода са­мих правителей, как подробно доказывается в обстоятель­ном исследовании о причинах, которыми обусловливаются перемены в области политического устройства. При этом Аристотель излагает основы теории государственного права, устанавливает деление государственной власти на ее три от­расли, законодательную, исполнительную и судебную, и рассматривает отдельные ведомства. Этим главам преиму­щественно и обязана „Политика" своим непреходящим зна­чением. Правда, воззрения той эпохи, в конце которой жил Аристотель, еще сохраняют полную власть над ним; и он еще понимает под государством отдельный город () с его округом; он не замечает, что эта политическая форма пережила себя, что повсюду возникают федерации, где суве­ренитет городов ограничивается в пользу центральной вла­сти; он не видит, как перед его глазами растет Македонская держава, хотя к ней принадлежал и его родной город Стагира и хотя как раз в те годы, когда он писал свою „Политику" или придавал ей ее теперешнюю форму, вся Эллада была объединена под главенством Македонии и объединенная нация победоносно выступила на завоевание Азии; а если и встречаются у него разрозненные намеки на более правиль­ное понимание вещей, то они не оказывают никакого влия­ния на его систему. Точно так же Аристотель не сумел воз­выситься над господствовавшим в его время среди народной массы мнением, что рабство есть необходимый институт; мало того, он старается доказать нравственную законность рабства и при этом запутывается в целую сеть ложных выво­дов и противоречий. Таким образом, в этом отношении уче­ние Аристотеля представляет решительный регресс не толь­ко сравнительно с учениями великих софистов, но даже сравнительно с учением Платона, который по крайней мере признавал безнравственным порабощение эллинов эллина­ми.