Чтение онлайн

Систему „литургий", т.е. личных повинностей на удов­летворение государственных нужд, уже в эпоху Пелопон­несской войны невозможно было применять в полном объе­ме. Правительство было вынуждено раскладывать расходы по триерархии каждый раз на двух граждан (выше, т.1, с.363—354), из которых, разумеется, только один мог ко­мандовать кораблем; затем, разрешено было вообще отда­вать всю повинность в подряд предпринимателям, причем тот, на кого падала повинность, избавлялся от всех хлопот по снаряжению корабля, но оставался ответственным за все неисправности. Но и теперь триерархия была тяжелым бре­менем; поэтому в Афинах, при начале союзнической войны 357/356 г., была произведена реформа, благодаря которой эта повинность для большинства подлежавших ей граждан совершенно потеряла свой прежний характер и превратилась в прямой налог. Именно, 1200 наиболее состоятельных гра­ждан были разделены на известное число товариществ, т.н. „симморий", из которых каждое в случае войны должно бы­ло снаряжать один или несколько кораблей. Благодаря этому названная повинность распределялась гораздо равномернее, чем раньше; но и эта реформа не устранила той несправед­ливости, которая являлась коренным недостатком системы „литургий", — именно, что все, на кого падала эта повин­ность, должны были платить одну и ту же сумму, несмотря на различие их имущественного положения. Напротив, те­перь это зло еще усилилось, так как реформа, чтобы умень­шить по возможности бремя, падавшее на отдельных граж­дан, значительно расширила круг лиц, подлежавших литур­гии. А богачи, стоявшие во главе симморий и руководившие всеми делами, сплошь и рядом старались свалить бремя на плечи своих менее состоятельных товарищей. Это зло было устранено во время последней войны против Филиппа зако­ном Демосфена, установившим известную градацию обло­жения в пределах симморий соответственно состоятельности отдельных членов, так что теперь иной богатый человек дол­жен был нести расходы по снаряжению двух или даже более кораблей, тогда как раньше на него падала лишь часть рас­ходов по снаряжению одного корабля; сообразно с этим бы­ла уменьшена доля, падавшая на беднейших членов симмо­рий. Эта реформа была вполне справедлива и разумна; мож­но было только спросить, почему государство, раз оно по­шло уже так далеко, не взяло и всего дела в свои руки, т.е. не надумало покрывать эти издержки доходами с прямой воен­ной подати; ибо, не говоря уже о тяжелом личном бремени, которое еще и теперь несли представители симморий, — яв­ной нелепостью было то, что командирами военных судов являлись люди, в большинстве случаев не имевшие ни ма­лейшего представления о морском деле.

Остальные прямые повинности, которые государство налагало на своих граждан, по величине обусловливаемых ими расходов далеко уступали триерархии. Притом, здесь путем внешнего блеска можно было приобрести такую по­пулярность, какой не доставляло самое тщательное снаря­жение военного корабля; и всегда находились люди, которые готовы были жертвовать на это часть своего имущества. Тем не менее и для этих повинностей, по крайней мере в Афинах, со времени Пелопоннесской войны стало не хватать пригод­ных кандидатов. Пришлось ограничить число хоров, высту­павших на общественных представлениях, и в некоторых случаях делить бремя издержек между двумя лицами. Нако­нец, вскоре после Александра хорегия в старой форме была совсем отменена, и государство взяло обзаведение и обуче­ние хоров на себя.

Но как бы государство ни напрягало податные силы на­селения, как бы ни заботилось оно о финансовых реформах, — в те дни, когда нужда в деньгах достигала чрезвычайных размеров, все это оказывалось недостаточным. А накоплять значительные наличные суммы не удавалось в это время благодаря беспрестанным войнам ни одному греческому го­сударству; единственной державой, располагавшей государ­ственным фондом, была Персия. И вот, по необходимости начали расходовать на нужды государства храмовые сокро­вища. По преданию, уже Гекатей Милетский во время ио­нийского восстания советовал прибегнуть к этому средству; но предложение представителя просвещения было отвергну­то его благочестивыми согражданами, и богатые сокровища Бранхид после подавления мятежа достались в добычу пер­сам. Показать нации пример секуляризации храмовых имуществ суждено было тому городу, который любил называть себя самым благочестивым в Элладе, — Афинам. Во время Архидамовой войны храмовые сокровища Аттики были поч­ти без остатка истрачены на военные нужды, притом не только казна Афины Полиас, которая составилась главным образом из остатков союзнической дани и по существу была не чем иным, как поставленным под охрану богини-покровительницы города государственным фондом, но и со­кровища остальных богов страны. Это было сделано в форме подлежащих росту займов, и по заключении мира государст­во честно старалось исполнить принятые им на себя обяза­тельства. Но возобновление войны в 415 г. принудило его снова прибегнуть к займам из храмовых касс; когда они бы­ли исчерпаны, — расплавили все золотые и серебряные жертвенные дары, какие оказались налицо. Только золотого одеяния Афины-девственницы не тронули и теперь, несмот­ря на крайнюю нужду в деньгах. После крушения державы, конечно, уже нельзя было думать об уплате этих долгов; за­емные записи, высеченные на камне, остались на Акрополе, и обломки их еще нам свидетельствуют о финансовом бан­кротстве Афин.

Примеру Афин вскоре последовали и другие государст­ва. В Сиракузах Дионисий покрывал расходы по своим вой­нам с карфагенянами в значительной доле конфискацией храмовых сокровищ; в Сикионе Эвфрон секуляризовал хра­мовое имущество (368 г.); даже благочестивые аркадцы ог­рабили храмовую казну в Олимпии, чтобы уплатить жалова­нье своему войску (364 г.). Поэтому, когда фокейцы во вре­мя своей войны с амфиктионами брали взаймы деньги у Дельфийского храма, то это уже отнюдь не было неслыхан­ным поступком; правда, огромные размеры забранных ими сумм и чрезвычайная святость ограбленного храма придава­ли секуляризации в этом случае особенно неблаговидный характер.

Храмовых сокровищ в большинстве случаев хватало, разумеется, ненадолго, и вскоре приходилось отыскивать новые источники дохода. Очень часто правительство обра­щалось к гражданам и оседлым чужеземцам с просьбою о добровольных пожертвованиях на нужды государства, и та­кие воззвания всегда увенчивались успехом; но суммы, ко­торые можно было собрать этим путем, всегда были, конеч­но, сравнительно невелики. Итак, оставался один выход — займы; но каким кредитом могли пользоваться самостоя­тельные мелкие государства, всегда стоявшие на границе банкротства и не представлявшие кредитору никаких закон­ных гарантий, которые давали бы ему возможность прину­дить их к уплате долга? Поэтому, особенно в эпохи кризи­сов, часто не было никакой возможности достать денег взаймы, или же приходилось платить непомерно высокий процент, разве только какой-нибудь богатый гражданин или метек соглашался ссудить деньги государству на сносных условиях, побуждаемый к тому либо патриотизмом, либо желанием заслужить благодарность народа. Если такого доброхотного заимодавца не оказывалось, то прибегали к принудительным займам или к выпуску кредитных денег с принудительным курсом; напротив, на опасный путь ухуд­шения монеты греческие государства вступали лишь в очень редких случаях. Наконец, когда не помогали никакие меры, последним средством спасения являлась конфискация имуществ; для этого богатых граждан или метеков под каким-нибудь предлогом предавали суду и осуждали. Искушение пользоваться этим средством было тем сильнее, что суммы, которыми оперировали бюджеты греческих общин, большею

частью были очень невелики, так что часто было достаточно конфисковать имущество одного человека, чтобы покрыть весь дефицит казны. Аттические ораторы говорят о таких конфискациях как о совершенно естественном явлении, и Демосфен даже ставит себе в заслугу, что никогда не прибе­гал к этому средству.

Однако подчас все эти источники оказывались недоста­точными, и государство терпело крайнюю нужду. Даже в Афинах суд иногда переставал функционировать, так как не хватало денег на уплату жалованья присяжным. Такое поло­жение вещей отражалось пагубным образом особенно на во­енных операциях; полководцев часто посылали на войну без гроша денег, да и позднее крайне скупо снабжали их деньга­ми, и они должны были сами изыскивать необходимые сред­ства на содержание своих войск. Поэтому им по необходи­мости приходилось кормить войну войною. Результатом бы­ло, конечно, угнетение союзников и обложение контрибу­циями нейтральных общин; афинские стратеги забирали в плен всякое судно, которое не заплатило им за защиту. О систематическом осуществлении плана экспедиции при та­ких условиях часто нельзя было и думать; полководцы вели свое войско туда, где могли надеяться легче всего прокор­мить его. Эти финансовые затруднения являются главной причиной неуспешности афинских военных действий со времени окончания Пелопоннесской войны, и ничто не сде­лало имя Афин в такой степени ненавистным в Греции, как беспрестанные вымогательства, обусловливаемые этой сис­темою.

При этих условиях должностные лица, заведовавшие финансами, должны были играть все более видную роль в управлении государством. Это наиболее характерным обра­зом обнаруживается в том, что демократия в этой области, и только в ней одной, отступила от принципа ежегодного за­мещения государственных должностей. Так, в Афинах маги­страты, заведовавшие кассою, из которой производилась вы­дача пособий народу, избирались каждый раз на четыре го­да, причем срок их службы начинался с Великих Панафиней, которые праздновались в третьем году каждой олимпиады тотчас после середины лета. Когда незадолго до сражения при Херонее была учреждена должность военного казначея, то и для нее установили четырехлетний срок от одних Пана­финей до других и при этом отказались даже от принципа коллегиальности, поручив заведование военной казною од­ному должностному лицу.

Вместе с тем финансовое искусство развилось в особую отрасль политической деятельности. Уже Клеон и Клеофонт достигли в этой области крупных успехов; Агиррий, кото­рый сам в течение многих лет стоял во главе компании от­купщиков таможенного сбора, был, вероятно, первым спе­циалистом финансового дела, достигшим руководящего по­ложения в Афинах. Его племянник Каллистрат также был замечательным финансистом; он организовал финансовое управление Второго Афинского морского союз [6] , и податная реформа, произведенная в Аттике в архонтство Навсиника, также, по всей вероятности, была в значительной степени делом его рук; даже как изгнанник он обнаружил в Македо­нии замечательные финансовые способности. Но величай­шим финансовым гением, какого произвели Афины, был, без сомнения, Эвбул, который после союзнической войны спас Афины от банкротства и снова привел финансы в цветущее состояние. Исключительно эти заслуги и доставили ему пер­вое место в государстве, потому что он не был ни выдаю­щимся оратором, ни знатоком военного дела, так что нико­гда не занимал должности стратега. Достойным его преем­ником был Ликург, который после Херонейской битвы пре­образовал финансовое управление государства, причем ему, впрочем, далеко не пришлось бороться с такими трудностя­ми, как некогда Эвбулу. Наконец, ученик Аристотеля Деметрий из Фалер замыкает собою ряд великих финансистов Афин.

В этот же период начинается и теоретическая разработ­ка финансового дела, хотя в большинстве случаев она оста­ется крайне дилетантской. Таков особенно сохранившийся под именем Ксенофонта трактат „О государственных дохо­дах", написанный около середины IV столетия; он не содер­жит ни одной мысли, которая могла бы быть осуществлена на практике. Правда, еще гораздо ниже стоит 2-я книга псев­доаристотелевой „Ойкономии", составленная приблизитель­но в начале III века; она не содержит ничего более, кроме описания всевозможных, подчас очень насильственных, мер к устранению финансовых кризисов. По вложенному в нее духовному содержанию она немногим отличается от „Стратегем" Полиэна или от тех сборников чудесных историй, которые приписывались Аристотелю и Антигону из Кариста.

В области военного дела произошли еще более корен­ные перемены, чем в области финансового управления. Эти реформы были обусловлены опытом, приобретенным в Пе­лопоннесской войне. Здесь впервые обнаружилось, что ста­рый способ ведения войны тяжеловооруженными отрядами, который некогда доставил грекам победу над персами, более не удовлетворяет требованиям нового времени. При Спартоле афинские гоплиты были разбиты легковооруженными от­рядами халкидцев; на Сфактерии спартанские гоплиты, счи­тавшиеся непобедимыми, принуждены были сдаться легким войскам Клеона и Демосфена. Перед Сиракузами Гилипп достиг такого успеха, каким до него не мог гордиться ни один греческий полководец: он принудил к сдаче целое вой­ско без настоящей битвы, только искусно маневрируя свои­ми конными и легковооруженными отрядами и пользуясь выгодами, какие представляла местность.

Поэтому наряду с гоплитами стали уделять больше внимания и другим родам оружия. Уже при Перикле Афины сознали необходимость организовать у себя конное войско, на первых порах, впрочем, лишь для того, чтобы в случае неприятельского нападения иметь в своем распоряжении легкоподвижный отряд для защиты страны. Во время Пело­поннесской войны, когда аттический флот беспрестанно гро­зил берегам Лаконии, Спарта последовала этому примеру, поданному ее врагом; в течение IV века уже почти все госу­дарства греческого полуострова организовали у себя конные отряды. Около этого же времени начали убеждаться в беспо­лезности тех полчищ недисциплинированной легкой пехоты, которые до сих пор сопровождали на войну регулярное вой­ско и, не принося никакой пользы в битвах, ложились лиш­ним бременем на продовольствие армии. Теперь к гоплитам присоединяли только небольшие отряды хорошо обученных стрелков из лука, копейщиков и пращников. Но вскоре убе­дились, что одного этого еще недостаточно и что следует саму линейную пехоту сделать более подвижной, облегчив ее вооружение. Эту реформу впервые провел Ификрат в сво­ем наемном войске во время Коринфской войны. Он заменил металлический панцирь холщевым, обитый медью щит — легким кожаным, какой употреблялся во Фракии и в Север­ной Греции; зато копье было удлинено наполовину и введен более длинный меч. Кроме того, для боя на расстоянии вои­ны были снабжены дротиками. Эти так называемые пелтасты, обученные для битвы как в строю, так и врассыпную, благодаря своей легкости в маневрировании вскоре сдела­лись грозою для тяжеловооруженных армий, особенно после того, как Ификрату удалось со своими наемниками разбить лакедемонский отряд и большую часть его уничтожить (вы­ше, с. 144 и след.). Ввиду этого введенное Ификратом воо­ружение вскоре было усвоено всеми наемными войсками. Но гражданские ополчения обыкновенно не были достаточ­но обучены и дисциплинированы, чтобы иметь возможность пользоваться преимуществами нового вооружения; притом, едва ли можно было обучить ополченцев, которые большею частью были, разумеется, уже людьми зрелого возраста, тем новым приемам борьбы, какие обусловливались изменив­шимся характером вооружения. Правда, Спарта могла бы сделать этот шаг, но легко понять, что как раз она должна была особенно остерегаться вносить изменения в старую испытанную тактику, которой государство было обязано своим могуществом. Поэтому греческие гражданские опол­чения и теперь продолжали держаться старого тяжелого вооружения. Только македонские цари — быть может, уже Аминта, быть может, только его сыновья — начали воору­жать всю свою линейную пехоту по образцу, созданному Ификратом. Здесь реформам не мешали, как в Южной Гре­ции, военные традиции; напротив, исконное вооружение ма­кедонской дружины представляло большое сходство с но­вым вооружением; оставалось только преобразовать иррегу­лярную пехоту в правильную линейную инфантерию. Вве­денное Ификратом вооружение было вначале принято, по-видимому, без изменений, и в одной части пехоты — в отря­де т.н. гипаспистов гетайров — оно удержалось до конца. Но большая часть пехоты была снабжена копьями в пять метров длиною, т.н. сариссами, так что копья первых шести рядов при нападении выступали за линию фронта и образовали несокрушимую преграду. При этом, правда, пришлось по­жертвовать другим преимуществом — большей подвижно­стью; вооруженные таким образом полки могли действовать лишь сомкнутой массой в открытой местности; зато здесь никто не мог устоять перед ними. Лучшие войска Греции, фиванцы при Херонее и лакедемоняне при Мегалополе, бы­ли сокрушены их натиском, и еще Эмилий Павел сказал, что никогда в жизни он не видел ничего более страшного, чем македонская фаланга.