Чтение онлайн

Более плодотворна была деятельность Ликурга в облас­ти внутреннего управления. Непосредственно перед битвой при Херонее он был избран в заведующие кассою теорикона, причем Демосфен был его товарищем по службе; его шурин Габрон из Баты в это самое время заведовал военной казною. Таким образом, Ликург приобрел руководящее влияние на оба высших финансовых поста в государстве, и когда в 334 г. окончился четырехлетний финансовый период, на ко­торый он сам и его шурин были избраны, — он еще целых два срока, до 326 г., оставался руководителем афинских фи­нансов. На этом посту он оказал государству великие услу­ги; он снова упорядочил расстроенное войною государст­венное хозяйство и довел доходы до такой высоты, какой они раньше никогда не достигали. Правда, не надо забывать, что эти годы были для Афин эпохой глубокого внутреннего и внешнего мира, каким государство после Персидских войн еще ни разу не пользовалось столь продолжительное время.

Вместе с тем правительство усердно работало над пре­образованием военного ведомства. Действительно, такая ре­форма была крайне необходима, потому что как выучка, так и дисциплина гражданских войск были равно далеки от со­вершенства. Правда, по закону каждый афинский гражда­нин, принадлежавший к одному из трех высших имущест­венных классов, был обязан по достижении совершенноле­тия прослужить в строю два года; но фактически большин­ство граждан находило средства уклоняться от этой повин­ности. Правильного строевого учения для гоплитов в мирное время совсем не существовало; для кавалерии такие сборы, правда, были предписаны законом, но на них являлись лишь те, кому была охота, и офицеры не решались строго наказы­вать манкировавших. Военные круги давно требовали ре­формы в этой области; но так как войны велись обыкновен­но наемными войсками и граждане лишь в исключительных случаях призывались к оружию, а полное гражданское опол­чение вообще ни разу не было собрано со времени битвы при Мантинее, то правительство не принимало никаких мер против этих беспорядков, пока сражение при Херонее не до­казало наглядно необходимость реформы. Теперь прави­тельство стало строго следить за тем, чтобы все — не только члены зажиточных классов, но и все граждане вообще — исправно отбывали обязательную воинскую повинность. Для поддержания дисциплины была учреждена особая коллегия — софронисты, и содержимые государством учителя обуча­ли рекрутов гимнастике, обращению с оружием и машина­ми. А так как, кроме того, Афины теперь более, чем когда-нибудь, подвергались опасности осады, то по предложению Демосфена летом 337 г. была предпринята обширная пере­стройка городских укреплений сообразно с условиями ново­го осадного искусства; на эти работы было истрачено свыше ста талантов.

Однако, подготовляя реванш за Херонею, Афины в то же время усердно старались поддерживать добрые отноше­ния с Филиппом. На том празднестве в Эгах, которому суж­дено было окончиться так печально, присутствовало и афин­ское посольство; оно привезло золотой венец и народное по­становление, в котором Афины заявляли о своем решении выдать всякого, кто осмелился бы посягнуть на жизнь царя. И вдруг прибыло известие об убийстве Филиппа. Демосфен свободно вздохнул; в праздничном платье, с венком на голо­ве, явился он в Совет и принес богам благодарственную жертву, забыв о словах Гомера, что безбожно ликовать над трупом павшего врага. Он полагал, что со стороны того „мальчишки", который воцарился теперь в Пелле, Афинам нечего опасаться.

Однако Александр быстро положил конец всем попыт­кам к отложению. Скорее, чем можно было ожидать, явился он со своим войском в Фессалию и заставил Союзное собра­ние вручить себе ту же верховную власть над союзом, кото­рою располагал его отец Филипп. Затем он двинулся к Фер­мопилам, созвал амфиктионов и так же беспрекословно был признан защитником Дельфийского святилища. Отсюда он пошел далее в Беотию, и его появления перед Фивами оказа­лось достаточно, чтобы предупредить взрыв революционно­го движения. После этого и афиняне прислали посольство приветствовать Александра, и он решил удовольствоваться этим, не требуя других ручательств за мирное поведение Афин. Тем временем в Коринфе собралось Союзное собра­ние; здесь договор, заключенный с Филиппом, был возоб­новлен, и Александр вместо своего отца избран главноко­мандующим. Затем царь вернулся в Македонию, где вспых­нувшие среди соседних варваров восстания настойчиво тре­бовали его присутствия.

Аттал, командовавший македонским войском в Азии, после воцарения Александра завязал сношения с Демосфе­ном; в то же время он старался вызвать в Македонии восста­ние с целью возвести на престол законного наследника, сына Пердикки Аминту. Теперь, после того как вся Эллада поко­рилась без боя, он стал искать мира с Александром. Но он зашел уже слишком далеко, чтобы царь мог простить его. Однако открыто идти против него Александр не решался, так как Аттал пользовался большой популярностью в вой­ске; поэтому царь сделал вид, что готов вступить в перего­воры, и отправил в Азию своего приближенного Гекатея из Кардии с поручением убить Аттала, что и было исполнено. Парменион, командовавший в Малой Азии наряду с Атталом, принял участие в этом кровавом деле, несмотря на то, что Аттал был женат на его дочери; всю свою долгую жизнь он верой и правдой служил царской фамилии, и теперь он не поколебался принести в жертву своего зятя, раз тот стал из­менником. Это убийство освободило Александра от самой тяжелой его заботы; теперь он мог приступить к осуществ­лению в Македонии тех мер, которые он считал необходи­мыми для упрочения своей власти. Аминта, несчастный пре­тендент против своей воли, был казнен; та же участь постиг­ла всех родственников Аттала и Клеопатры, а также всех сводных братьев Александра, из которых был пощажен один слабоумный Арридей.. Вдовствующую царицу Клеопатру позднее, во время одной из отлучек Александра, Олимпиада принудила к самоубийству.

С содроганием читаем мы об этих кровавых поступках; но мы не должны забывать, что греческие республики при подавлении революций обыкновенно поступали не лучше и очень часто проливали даже гораздо больше крови. Во вся­ком случае Александр достиг своей цели; пока он был жив, мир в Македонии более ни разу не был нарушен. Греция также, по-видимому, покорилась вполне; оставалось еще только наглядно доказать варварским племенам севера, что Македония и теперь столь же могущественна, как при Фи­липпе. С этой целью Александр весною (355 г.) выступил из Амфиполя; спустя десять дней он стоял у подошвы Гемоса, обитатели которого никогда не признавали македонского владычества. Тщетно пытались они загородить царю проход через теснины; Александр проложил себе путь и в знак своей победы принес на вершине горного хребта жертву фракий­скому Дионисию. Затем он спустился в страну трибаллов, побежденных, но не покоренных Филиппом (выше, с.384). Александр разбил их наголову, но не сумел взять дунайский остров Пеуке, куда они перевезли своих жен, детей и наибо­лее ценное имущество. После этого он с частью своего вой­ска переправился через реку и разбил гетов, которые хотели помешать его переправе, но тотчас же вернулся на южный берег; у него были более важные дела, чем завоевывать се­верные страны. Теперь трибаллы изъявили покорность, и Александр, поднявшись беспрепятственно вверх по течению Дуная, через восточные ущелья Гемоса вернулся в Пеонию.

Ему пора было вернуться, ибо в то время, как он стоял на Дунае, восстал иллирийский царь Клит, сын того Бардилиса, который некогда пал в борьбе с Филиппом. К восста­нию примкнули и независимые еще тавлантии, обитавшие у Адриатического моря в области Эпидамна, и жившие к севе­ру от них автариаты. Александр немедленно пошел против нового врага и проник далеко вглубь иллирийских гор. Здесь, при осаде крепкого Пелиона, он попал в очень опас­ное положение; некоторое время его армия была заперта со всех сторон, и только благодаря строгой дисциплине, гос­подствовавшей в македонском войске, ему удалось в конце концов разбить Клита и заставить его бежать из его царства в страну тавлантиев.

Между тем захват Малой Азии македонянами, наконец, убедил персидское центральное правительство в том, что государству с запада грозит опасность, — хотя оно, разуме­ется, далеко еще не сознавало всей величины этой опасно­сти. Поэтому персы прибегли к старому средству, которое в подобных случаях всегда оказывалось успешным, именно постарались вызвать раздор среди греческих государств. Персидский царь разослал письма, в которых призывал гре­ков к восстанию против Македонии и обещал им для этой цели обильные субсидии. Но одна только Спарта приняла эти предложения; в Афинах и прочих союзных с Македони­ей государствах покуда превозмог еще страх перед Алексан­дром, и они отвергли персидские деньги. Таким образом, персидские послы должны были удовольствоваться тем, что передали Демосфену крупную сумму — как говорили, 300 талантов — с поручением по собственному усмотрению употребить их в интересах персидского царя.

В эту минуту в Греции распространился слух, что Алек­сандр пал в Иллирии и что его войско уничтожено. В Фивах тотчас вспыхнуло восстание, грозившее разразиться еще по­сле смерти Филиппа. Как некогда во времена предков, из­гнанники вернулись из Афин; вожди македонской партии, Тимолай и Анемэт, были убиты, гарнизон Александра осаж­ден в Кадмее. Затем было восстановлено демократическое устройство и избраны беотархи, которые, правда, пока были лишены всякой власти вне Фив. Из Афин Демосфен прислал восставшим оружие, купленное на персидские деньги. Те­перь повсюду в Греции начали поднимать голову противни­ки македонского владычества. Афины начали готовиться к войне, Мантинея и союзные с нею аркадские города послали войско к Истму, и в Элиде и Этолии также готовились идти на помощь фиванцам.

Вдруг, неожиданно для всех, Александр явился со сво­им войском в Беотию. Получив известие о восстании Фив, он форсированным маршем двинулся из Иллирии в Грецию; на седьмой день после выхода из Пелиона он достиг Пелиннея в Фессалии, а еще спустя семь дней стоял перед столи­цей Беотии. Он охотно даровал бы прощение фиванцам, уже в собственных интересах, так как для него было в высшей степени важно по возможности скорее водворить мир в Гре­ции. Но изгнанники, стоявшие теперь у кормила власти в Фивах, не хотели слышать о подчинении, за которое распла­чиваться пришлось бы, конечно, преимущественно им са­мим. Разве некогда Фивы при совершенно тождественных обстоятельствах не отразили победоносно спартанских сил, и разве дух, одушевлявший сподвижников Эпаминонда, угас? Они не понимали или не хотели понять, что они имеют дело с гораздо более страшным противником и что деятель­ной помощи им неоткуда ждать. И вот Фивы пошли на­встречу своей гибели.

Македонский гарнизон все еще держался в Кадмее. Кремль лежал в южной части города, у ворот Электры, через которые вела дорога в Афины; стены кремля составляли часть городских укреплений. Поэтому фиванцы постарались прежде всего окружить Кадмею валом, чтобы отрезать ей сообщение со стоявшей под стенами македонской армией. Против этой фортификационной линии Александр и напра­вил свою атаку. Пердикка, командовавший македонянами из Орестиды и Линкестиды, первый прорвался за окопы; тяже­лораненый, он упал, но македонские полки наступали один за другим, и вскоре фиванцы были оттеснены к городским стенам. Неприятель неотступно следовал за ними и вместе с ними проник в ворота; другая часть македонского войска вступила в Кадмею и оттуда вместе с гарнизоном спустилась в город. Тщетно защитники на рынке еще раз вступили в битву с врагом; они были обращены в бегство, и вскоре Фи­вы находились во власти победителя.