Чтение онлайн

Теологос опасался, что я плохо представляю, насколько непростой обещала стать моя работа. Я заверил его, что мне все прекрасно известно, рассказав, что два года назад, после рождения Мэтта, я устроился в ресторанчик в Ретимно. Я не только занимался обслуживанием клиентов, но еще помогал повару возиться с горячими блюдами и салатами. В обед приходилось довольно трудно, а вот с наступлением времени ужина начинался настоящий ад. Между обедом и ужином практически не бывало перерывов, а если они и случались, то за это время надо было сделать заготовки, нарезать овощи на салат и перемыть посуду. Я не испытывал никаких иллюзий насчет того, что меня ожидало на Патмосе.

— И сколько человек помещалось в том ресторанчике? — спросил Теологос.

— Десять-двенадцать.

Теологос улыбнулся. В спокойные дни в «Прекрасной Елене» одновременно могло находиться в три раза больше народа, а в пик туристического сезона, когда ставились дополнительные столики вдоль дороги на пляж, — в четыре раза больше.

— Понимаешь, я вряд ли смогу тебе много помогать, — казалось, уже в сотый раз повторил Теологос. — Я буду катать туристов на своей лодке вокруг острова. Разумеется, на обед я буду завозить их в таверну, но сам их обслуживать не стану. Ты это понимаешь?

Понимал ли я это? Конечно понимал. И отчасти был этому рад. Я не хотел, чтобы люди думали, что я работаю у Теологоса. Я вообще не желал, чтобы меня видели вместе с ним. Я мечтал, чтобы с «Прекрасной Еленой» ассоциировалось только мое имя. Я хотел, чтобы народ говорил: « Ас ф амэ сто Том а» — «Давай поедим у Тома».

— Разумеется, — добавил Теологос, — панэ ири, пятого августа, я буду в таверне.

Я глянул на Даниэллу, вновь вспомнив тот праздничный пир, когда мы попытались, взявшись за руки, пройтись по воде, слыша пение примерно сотни человек, которые, встав полукругом, побуждали нас ступать дальше и дальше.

— Без меня у тебя ничего не получится, — продолжил Теологос. — Это сумасшествие, безумие! — Он увидел, как мы с Даниэллой переглянулись, и улыбнулся совсем как отец, гордящийся своими детьми. — Сумасшествие!

Мы составили договор на листке линованной бумаги, вырванной из школьной тетради:

Теологос сказал, что Стелиос и Варвара ждут не дождутся, когда мы наконец вернемся в наш маленький домик на холме. Они уже поставили еще одну кроватку для Сары и манеж для Мэтта. Он посмотрел на Даниэллу, ожидая слов благодарности. Вместо этого она спросила:

— А как же разрешение на работу?

Я давно уже замечал за женщинами такую черту характера. Вы строите планы, они молча ждут, и вот, когда вы уж сели в машину и готовы отправиться в путь, они произносят: «Погоди! А как же…»

— Что? — повернулся к ней я.

— Я просто тут подумала, — пояснила Даниэлла, — вдруг тебе нужно какое-нибудь официальное разрешение?

Я глянул на Теологоса. Казалось, на какой-то миг он тоже растерялся. Честно говоря, мысль о сложности подобного рода уже приходила мне в голову, но, поскольку никто о ней так и не завел речи, я от нее отмахнулся, решив, что раз об этой проблеме никто не говорит, значит, ее и вовсе не существует. А теперь оказалось, что мои надежды были напрасны. Можно ли мне вот так просто взять и открыть свое дело с греком, словно я и сам грек? Когда вы долго живете в иностранном государстве, особенно на таком крошечном островке, как Патмос, вы начинаете ощущать себя своим, и вам кажется, что у вас есть такие же права, как и у граждан этой страны. На самом деле так не получается. Никогда. Даже если вы американец.

Теологос даже глазом не моргнул.

— Нам не о чем волноваться, — ответил он, — все знают Томаса. Никто к нам приставать не будет.

— Ты уверен? — спросила Даниэлла. — А если полиция?..

Теологос улыбнулся моей жене с таким видом, словно перед ним сидела маленькая девочка:

— Я скажу им, что Томас мне помогает. Как друг другу. Именно это они и хотят услышать. Они нас оставят в покое.

Он был прав. Властям нужно было лишь оправдание, чтобы закрыть глаза на нарушение. Такое случалось сплошь и рядом. Я напомнил Даниэлле, что прошлым летом, когда я работал в ресторанчике в Ретимно, меня тоже никто не донимал.

— Все это так, — согласилась Даниэлла, — но ведь на этот раз вы будете компаньонами.

— Не беда, — ответил Теологос, — тебе не о чем беспокоиться.

Немного помолчав, Даниэлла пожала плечами, уступая. Потом она скажет мне: «Ты провел в Греции уже десять лет. Я думала, ты все сам прекрасно знаешь».

После подписания договора мы с Теологосом, чтобы отметить это событие, налили себе по стаканчику критской водки ракии. Мы выпили, после чего я повел его на кухню, чтобы показать обед, который я готовил. Это блюдо — чили кон карне, экзотичный дар мексиканской кухни, — я собирался включить в меню «Прекрасной Елены».

Теологос уставился в булькающее, источающее чудный аромат содержимое кастрюли, потом взял ложку, зачерпнул и извлек фасолину.

— Вы это едите? — спросил он.

— Конечно. А что?

— Мы — нет.

— Но… но ведь у вас на рынке продается фасоль! — возразил я. — Целыми мешками!

— Естественно, — улыбнулся Теологос.

— Так в чем же дело?

— Это для животных. Если это станет есть человек, он заболеет.

— В Америке у нас никто от этого не болеет, — возразил я так, словно мои слова могли изменить отношение греков к фасоли.

— Ну… — пожал плечами Теологос и кинул фасолину обратно в кастрюлю.

Рассовав сто пятьдесят тысяч драхм тысячными купюрами по топорщащимся карманам, Теологос уговорил нас пойти с ним пообедать. Мы отправились в изящный венецианский порт Ретимно, зашли в один из ресторанчиков и устроили себе пир, заказав жаренную на гриле кефаль, средиземноморскую рыбу кремового цвета, называвшуюся здесь барб уни. Такое мы сейчас редко себе позволяли. К рыбе мы заказали закуску из резаного салата ромэн, зеленого лука, ломтиков сыра фета, а также побольше белого критского вина из Ираклиона. К тому моменту, когда мы закончили, окна таверны успели запотеть от исходившего от нас жара. Сытые и очень довольные (по крайней мере я с Теологосом), мы закончили обед крепким кофе по-гречески.