Чтение онлайн

Главный зал от кухни отделяли два шкафа с застекленными дверцами, один из которых, если мне не изменяла память, стоял здесь и раньше. Тот шкаф, что постарше, был выкрашен желтой краской, нанесенной в несколько слоев, но не сумевшей скрыть ржавчины. Второй, новенький, из нержавеющей стали, гордо сверкал в ярком свете неоновых ламп. Когда начнется сезон, мы набьем их до отказа едой и напитками, а пока одиноко лежавшие скудные припасы, разложенные по полкам, напоминали содержимое холодильника холостяка.

Я стоял и привыкал к картине, не соответствовавшей тому, что я рисовал в воображении, прощаясь с мечтами навести здесь порядок и подправить таверну. О чем я только думал? Для того чтобы придать таверне тот вид, который я хотел, ее необходимо было снести до основания и отстроить заново.

Я посмотрел на Даниэллу. Она как раз закончила разглядывать представшее перед ней зрелище и, улыбаясь, повернулась к Теологосу.

— Орайо! — сказала она, показав на светло-зеленую больничную краску и новенький шкаф. — Красиво!

Может, со мной что-то не так, мелькнула у меня в голове мысль.

Оставив на кухне часть багажа, мы нагрузили ослика, принадлежавшего Теологосу, нашими личными вещами и в сопровождении Саваса и Ламброса в очередной раз двинулись во тьму, на этот раз по узкой извилистой тропинке, которая вела сперва вдоль высохшего русла, а потом и по нему к нашему старому домику на холме.

За нашими спинами ярко переливалась серебром луна, однако я думаю, что смог бы добраться до цели даже с завязанными глазами. Когда я, сменив Даниэллу, взял на руки нашего сына, проявлявшего теперь признаки беспокойства, на меня безудержным потоком обрушились воспоминания, которых бы хватило на тысячу и одну ночь. Эти воспоминания не то чтобы промелькнули перед моим мысленным взором, они скорее были связаны с чувствами восприятия — ароматом сушащегося тмина и мяты, острым запахом удобренной навозом земли, ощущением между пальцами ног мелкой пыли, покрывавшей дорогу, легким ночным ветерком, ласкавшим кожу, мерным стрекотом цикад и кваканьем лягушек, доносившимся с крошечного болота, расположенного в боковой части долины, контрапунктом к которым служили перестук копыт осла Теологоса, скрип поклажи и звон бубенчиков на шее у скота, встревоженного нашим появлением. Все эти чувства, все эти ощущения, которые хранила в себе долина, остались отпечатанными в моей памяти, и сейчас я не просто воспринимал их, нет, казалось, они проникают внутрь меня, струятся сквозь мое тело, охватывая его со всех сторон.

Дом Варвары и Стелиоса был погружен во тьму. Как правило, они просыпались вместе с животными примерно в три-четыре часа утра, поэтому ложились около девяти вечера. Мы как можно тише занесли вещи, поднявшись по крутому склону к нашему дому, после чего мальчики пожелали нам спокойной ночи и ушли.

Комнаты практически не изменились с тех пор, как мы оставили их четыре года назад, когда переехали в окончательно приведенный в порядок дом на другом конце долины. Однако теперь у нас на кухне и в туалете была вода, которая хранилась в огромной цистерне и подавалась через небольшой бак на крыше дома.

В средней комнате, где раньше я работал над романами, хозяева поставили кровать для Сары и, к нашему Удивлению и восторгу, для Мэтта, ту самую складную кроватку, которую мы приобрели для Сары, когда она была в его возрасте. Мы оставили ее внукам Варвары и Стелиоса, и теперь она вернулась к нам.

В нашей большой комнате, на месте старой кровати из кованого железа, которая здесь стояла, когда я впервые вошел в этот дом, мы увидели новую, двуспальную, с изголовьем, сделанным из лакированной фанеры. Прежняя кровать с букетиком цветов, нарисованным на медальоне в центре изголовья, сейчас была в Ретимно. Когда мы переехали в наш домик на Патмосе, мы стали упрашивать Варвару и Стелиоса продать нам ее — ведь именно на ней мы с Даниэллой зачали Сару и вообще впервые занялись любовью друг с другом. Хозяева пообещали переговорить с дочкой в Афинах. К счастью, у нее не оказалось никаких особенно значимых воспоминаний, связанных с этой кроватью, и вопрос был решен. Когда Варвара и Стелиос передали нам радостное известие, они наслаждались нашей реакцией, прислонившись друг к другу, как голубки, и счастливо улыбаясь.

Мы уложили детей в кроватки, погасили свет и сами залезли в постель, прижавшись друг к другу под холодными грубыми льняными простынями, не знавшими человеческого тепла с прошлой зимы. Только в этот момент до меня дошло, что нас от комнаты детей отделяет лишь тонкая, неплотно прикрытая застекленная дверь, поэтому шансы в ближайшие три месяца спокойно заняться любовью в полнейшем уединении неудержимо стремились к нулю.

Я поделился своими тревогами с Даниэллой, попытавшейся меня успокоить.

— Ты же сам прекрасно знаешь, как крепко они спят. Они будут играть на пляже круглыми днями и очень уставать.

— Угу, — ответил я.

— А что еще нам остается делать?

— Не знаю.

Я стал вслушиваться в тишину. Я вслушивался долго, с минуту. Из соседней комнаты не доносилось ни звука.

Как обычно, мы легли в постель голыми, а кожа Даниэллы была такой же шелковой и нежной, как и девять лет назад. Я чуть повернулся к ней.

— Как ты думаешь, они уже уснули? — спросил я.

— Том!

Возможно, я уснул. Наверняка я задремал, поскольку прошло несколько часов. Однако казалось, сознание так ни на секунду и не отключилось. В мозгу бесконечно продолжали прокручиваться тревожившие меня мысли. Они выныривали из глубин разума, привлекали мое внимание и тут же снова погружались обратно, уступая место другим, еще более пугающим.

Что же я делаю? У нас и так сбережений кот наплакал, а я еще решил ими рискнуть. И как? Снял эту кричаще безвкусную таверну, да еще и расположенную у черта на куличках. С чего я взял, что задуманное мне будет по зубам? Работа в таверне совсем не то, что готовить дома на четверых, восьмерых и даже десятерых гостей. Если повезет, за один только вечер таверна будет пропускать пятьдесят, а то и больше человек, а за день одну, а может, и две сотни. И лишь малая толика этих посетителей будут моими друзьями. Хорошо, даже с друзьями ситуация тут немножко иная. Это не просто гости, которых ты пригласил к себе домой на ужин. Дома можно было подстраховаться, воспользовавшись старым приемом моего отца: в случае фиаско на кухне следовало напоить компанию до такого состояния, что, когда они, пьяные и изголодавшиеся, наконец сядут за стол, им покажутся пищей богов даже консервированные спагетти. Существенную роль играл и еще один фактор, фактор вежливости. Даже если ужин не удался, никто не будет высказывать претензии хозяину вечера.

И вот теперь ко мне в таверну пойдет народ, который станет платить за то, чем я его буду угощать, причем надо учитывать и тот факт, что большая его часть, в особенности греки, вообще не пьет. При этом главным и единственным источником вежливости должен быть я.

Действительно ли я умею готовить? Нет, правда? С чего я это решил? С того, что у меня есть несколько коронных блюд типа спагетти алла карбонара, курятины с огурцами по-китайски и подшивка журнала «Гурман» за десять лет? Может, потому, что мне под силу отличить турнедо Россини [5] от турнедо по-охотничьи, чалупас [6] от чапатис [7] и вино «Шато-Лафит-Ротшильд» урожая 1958 года от вина той же марки, но старше на один год? Да кого это вообще будет волновать? Это всего лишь лакировка реальности.

И вообще, с чего я взял, что ко мне в таверну кто-нибудь придет, особенно теперь, после того как я испортил отношения с Мельей? У греков вообще незаурядный талант вредить недругам и распространять слухи о других людях, особенно об иностранцах. В Ретимно, когда я работал в ресторане «У Сократа», друзья мне рассказали о молодом критянине, который ошивался у ресторана. Этот подросток не только плел всем и каждому, что я шпион, но и собирался меня застрелить. Я немедленно заявил, что пойду в полицию. Друзья меня остановили и попросили не беспокоиться, пообещав, что о молодом человеке позаботятся. Два дня спустя его призвали в армию и отправили в глушь на север Греции охранять границу с Албанией. Как это получилось — не знаю. Мелья, вращавшаяся в высшем свете, действовала гораздо тоньше. Пальба была не в ее стиле. У нее имелась куча других способов разобраться со мной, причем так, чтобы ни я, ни кто-либо другой не заподозрил бы, что она в этом замешана.

Шел уже четвертый час утра. Я чувствовал, что никак не могу успокоиться и начинаю сходить с ума. «Бойся в одиночку копаться в собственных мыслях, — как-то предупреждал меня мой друг художник Дик. — Это крайне опасное занятие».

Даниэлла, единственный человек, с которым я мог поделиться своими тревогами, крепко спала, мурлыча как котенок. Впрочем, я же мужчина и должен разобраться во всем сам. Чтобы унять беспокойство, я выскользнул из кровати и прокрался на террасу, чтобы выкурить сигарету, — привычка, от которой я уже давным-давно отказался.