Чтение онлайн

В камине рухнуло бревно, выбросив сноп искр. Я сгребла тлеющие угли и подбросила полено из медного ящика, стоявшего рядом. С каждой минутой становилось все жарче, свечи догорали, а мои веки тяжелели, но я понимала, что спать нельзя. Что подумает Чезаре, если застанет меня спящей? Сняв свечу с массивного канделябра, я решила все здесь осмотреть. В конце концов, это всего лишь небольшая анфилада комнат, так что я сразу услышу его шаги на лестнице и бряцание оружия, когда гвардейцы станут по стойке «смирно». Мне вполне хватит времени вернуться в приемную и усесться на диван, словно я вообще его не покидала.

Комнаты были разделены дверьми орехового дерева. Сначала я попала в кабинет с рабочим столом, заваленным письменными принадлежностями. Сверху на раскрытой книге лежало увеличительное стекло. Похоже на Эвклида или Витрувия, судя по множеству аннотированных диаграмм и редким строкам латинского текста. Витрувий, как любила повторять донна Лукреция, был для ее брата Библией и оружием, несущим силу и разрушение. А еще там стоял запертый книжный шкаф. Его содержимое, скрепленное цепями за ажурными медными решетками, мрачно поблескивало при свете моей свечи дорогими переплетами с каменьями. Такие ценные экземпляры, очевидно, прибыли из библиотеки Урбино. От этой мысли я вздрогнула и поспешила толкнуть следующую дверь, за которой оказалась спальня моего возлюбленного.

Я остановилась, охваченная неприятным чувством непрошеного гостя. Словно ребенок, нечаянно заставший родителей за занятием любовью. Но почему? Разве не здесь я желала оказаться, разве не для этого меня позвал Чезаре? Я уставилась на кровать с раздвинутым пологом, открывавшим взору идеально взбитые подушки, шелковые простыни и парчовое покрывало с откинутым углом. Меня так и тянуло прилечь, скользнуть по простыне, опустить голову на подушки, как делал это Чезаре каждую ночь, но меня останавливало безличие ложа. Ни одной морщинки, ни одной вмятины – даже не похоже, что тут вообще кто-нибудь спал, видел сны, занимался любовью или просто таращился в темноту, ожидая рассвета. Похоже, кровать внесли сюда вместе с золотыми вилками и новыми свечами, чтобы обставить сцену соблазнения.

Однако жасминовый аромат здесь ощущался сильнее, он-то и привлек меня в комнату. Горел камин, и при его неуверенном колеблющемся свете я увидела смотрящие на меня со стен лица – насмешливые, бесстрастные, безглазые. Некоторые расплылись в беззубой ухмылке, другие издавали беззвучный крик или загадочно поджимали рубиновые губы. Я знала, что они развешаны на стенах, но все равно мне казалось, будто они сошли с крючков и висят, испытывая на прочность мой разум и вызывая в памяти монну Ванноццу с ее рассказами о заклинаниях и подменах в колыбели.

Но монна Ванноцца была такой же сумасшедшей, как дон Сигизмондо, к тому же я знала, откуда взялись эти лица. Маски, золотые маски. Несомненно, те самые, что изготовил брат Фидельмы, а затем донна Изабелла подарила их Чезаре. Я улыбнулась, представив выражение ее лица, если бы она узнала, что Чезаре украсил ими свою спальню, это логово таинственных пороков. Я медленно обошла комнату, поднося к каждой маске свечку, восхищаясь изобретательностью и мастерством их создателя, заставившего свои изделия оживать при свете огня.

Над кроватью, где любой благочестивый человек укрепил бы распятие, висела маска в виде черепа с подвижной челюстью на крошечных золотых креплениях и перламутровыми зубами. В один из клыков был вмонтирован бриллиант, придававший улыбке черепа плутоватость. Глядя на эту голову, невольно хотелось улыбнуться в ответ. И тогда я спросила у нее, осторожно коснувшись скулы, доведется ли мне завтра утром проснуться и увидеть тебя. Если не завтра, то в другой день, будь уверена, – ответил череп. Огонь в камине вспыхнул и затрещал, свеча тихо зашипела и пролилась на руку воском, который тут же застыл. Тишина, вызванная отсутствием Чезаре, окутала все вокруг, когда я возвращалась обратно в приемную, тщательно закрывая за собой каждую дверь.

Сколько еще ждать? Я подошла к окну и приоткрыла ставни, но ничего не увидела и не услышала, кроме шелеста листвы, усиливающегося ветра и плеска речных волн вдалеке. Окна комнаты выходили в дворцовый сад, но в этот вечер все развлечения перенесли в дом из-за наступившего холодного сезона. Внезапно темноту пронзил звериный крик: возможно, кролик заверещал или водяная крыса. Я подумала о леопардах, их гибких неслышных движениях, таинственном блеске глаз, окровавленных кусках плоти в зубах. Никакого покоя в этом доме. Закрыв ставни и вернув свечу обратно на канделябр, я стала ждать.

Кончик языка ощутил что-то сухое и горькое, пробудив меня ото сна. Я открыла глаза и увидела в темноте лицо, освещенное свечами, лицо Чезаре, причем так близко, что оно превратилось в игру света и теней. Но мое тело узнало его и потянулось к нему.

– Порошок какао-бобов, – прошептал он, – мирное подношение.

Я облизала губу, нащупав языком кончик пальца, который открыл мне рот, отдававший чем-то солоноватым и непонятным, наверное, зернами какао.

– Который час? – пробормотала я.

– Не знаю. В любом случае еще ночь. Я не мог прийти раньше. Флорентийский посланник прибыл очень поздно, привез какую-то историю про неудачное амурное приключение, а мне предстоит долго налаживать отношения с Флоренцией. Кроме того, – добавил он, выпрямляясь, потягиваясь и позевывая, – мне нравится мессир Никколо. У него острый ум.

Я приосанилась, пригладила волосы, поправила юбку, вытерла с губ остатки какао.

– Ну, как тебе?

– Странный какой-то вкус. Горький. Похож на… древесную кору. Что ты будешь с ними делать?

– Немного бобов положили в винный соус для зайчатины, но я их там не почувствовал. Поэтому приказал смолоть бобы отдельно. – Чезаре похлопал по крышке небольшой шкатулки для специй, стоявшей на столе рядом с солью.

– А знаешь, что говорят люди? Что ты привез их сюда, чтобы смешать с ядом. Какао-бобы будут преданы забвению прежде, чем о них узнают. – Мы рассмеялись, и Чезаре присел рядом, вытянув перед собой длинные ноги.

– Проголодалась? – Я покачала головой. Он налил два кубка вина. – Тогда выпей. Ты спала с открытым ртом. Наверняка у тебя пересохло в горле. – Я почувствовала, что начинаю краснеть, а он погладил мою горящую щеку пальцем, проведя линию, похожую на дуэльный шрам от виска к уголку рта. – Не беспокойся, ты выглядела потрясающе. Даже будить тебя не хотелось. Немного музыки?

Губы Чезаре оказались в такой близости от моих, что я уловила его дыхание, отдававшее вином, кардамоном и жасмином. Я ничего не видела, кроме его глаз, огромных, черных, с крошечным серебряным пятнышком в глубине. В комнате вместе с нами находился музыкант, потому что немедленно заиграла лютня, выплеснув фонтан нот в горячий источник желаний, в котором я растворилась.

Мы поцеловались, сначала неловко, затем жадно. Что-то упало со стола и с грохотом разбилось. За дверью послышались крики, возня и глухой стук, словно о створки ударилось тело. Лютнист перестал играть. Чезаре мгновенно вскочил, вытянув кинжал.

– Поможешь мне, – приказал он музыканту, держа руку на щеколде, тогда тот отложил в сторону лютню, обнажил короткий меч и занял позицию рядом с хозяином.

Чезаре рывком открыл дверь и прыгнул вперед в ту секунду, когда дон Джоффре ввалился в комнату. Мне вдруг стало весело, и я расхохоталась как безумная, не в силах сдержаться, хотя братья не видели ничего смешного. Чезаре готов был убить кого угодно. Он пинком перевернул Джоффре на спину и прижал его к полу, поставив ногу на ключицу, в то время как лютнист нацелил острие меча прямо в горло Джоффре, а несколько вооруженных пиками людей заблокировали подходы с лестницы.

– В чем дело, братишка? – Последнее слово Чезаре произнес так, словно это было самым большим оскорблением, которое он мог выдумать. Но Джоффре добил тот факт, что Чезаре обратился к нему по-итальянски, а не на валенсианском диалекте, на котором объяснялась семья.

– Позволь мне подняться, Чезаре. Я не представляю угрозы. Я принес новость о понтифике.

– Что такое? – Чезаре убрал ногу с груди Джоффре, а лютнист отвел в сторону меч, хотя оставался начеку, давая ясно понять дону Джоффре, что с его стороны было бы неразумным делать резкие движения. Тот осторожно поднялся, потирая ушибленные кости.

– У него жар и сильная рвота. Говорят, он умирает, Чезаре.

Чезаре всадил кинжал обратно в ножны.

– Проклятие! – крикнул он и, схватив один из стульев, швырнул за дверь. Стражники кинулись в разные стороны, когда стул подпрыгнул и полетел по ступеням, посыпая их щепками.

– Успокойся, – попросил Джоффре.

– Что? – Чезаре вцепился ему в бороду и дернул вверх, вынудив брата резко поднять голову. Со стороны казалось, будто у того сломана шея. – Успокоиться? Надо мной смеются, меня унижают на каждом углу, а ты твердишь, чтобы я успокоился. Чем же я заслужил подобное невезение?

– Хочешь, чтобы я начал перечислять? – предложил Джоффре, забыв об осторожности.

Но гнев Чезаре прошел, или, возможно, он понял, что рискует стать заложником собственного красноречия.

– Пришлите ко мне Сассателли и найдите самого быстрого гонца.

– Последний раз, когда я видел Сассателли, он лежал без чувств в обеденном зале.

– Тогда окатите его колодезной водой и сообщите, что понтифик умирает. Это должно излечить его от похмелья. – Чезаре отвернулся от Джоффре и остановил взгляд на мне. Вид у него был огорошенный, удивленный, словно он забыл про меня. – А, Виоланта, – произнес он, проводя рукой по глазам, словно пытаясь стереть мой образ.

– Ты устал, – произнесла я, пораженная собственной смелостью. – Других новостей сегодня не будет. Нельзя же посылать гонцов в темноту. Оставь все до завтра.

Я еще больше изумилась, заметив, что он прислушивается к моим словам. Чезаре взял мои руки в свои, рывком поднял с дивана и сурово спросил:

– Чего ты хочешь? Наспех заняться любовью с мужчиной, чья голова занята более важными делами? Довольствоваться ролью рабыни или уличной девки? Или желаешь оставить все до лучших времен, когда я смогу посвятить тебе свое внимание целиком? Я пообещал тебе кое-что в апельсиновом саду моей сестры. Самое меньшее, что можешь сделать, – позволить мне сдержать слово. А теперь ступай, позаботься о моем сыне. Я полагаюсь на тебя в том, что ты убережешь его от опасности.

Я гналась в глубокой чаще за зверем, похожим на льва, с темно-рыжей гривой и пятнистыми боками. Боялась, но хотела, чтобы зверь знал: я здесь, поэтому я его позвала. Несколько секунд он не отзывался. Я слышала лишь собственное хриплое дыхание и ритмичные удары звериных лап по зеленому настилу леса. А потом он вдруг оглянулся, и я увидела вместо морды золотой череп. Я шагнула вперед, привлеченная крошечным огоньком, мерцающим в глубине глазниц, но это был не огонь. Звериная морда усмехалась перламутровым оскалом. Я знала, что нужно бежать, но меня опутали ползущие плети лиан с листьями, как потные ладошки, и крошечными хоботками, пронзавшими кожу. Зверь сомкнул челюсти на моем плече и начал меня трясти.

– Ты маска, – сказала я ему.

– Я слепой Тиресий, – произнес он.

– Виоланта, просыпайся!

Я открыла глаза. Высокая фигура без лица прижимала моего сына к своей груди, поддерживая головку ладонью, и рыжие кудряшки ласкали согнутые пальцы, точно маленькие язычки пламени.

– Это сон, – пробормотала я, хотя сердце стучало, как колокол, предостерегающий о беде.

– Просыпайся, девушка.

Мне хотелось остаться во сне, исполнить волю зверя, но я не могла бросить Джироламо в лапах безлицего существа.

– Отдайте сына! – закричала я. – Отдайте сына!

– Держи. – Монна Ванноцца протянула мне ребенка, наклонившись вперед, и свет упал на ее изможденное лицо, прикрытое жестким глубоким капюшоном.

Я выпрямилась, отбросила волосы с глаз, расправила смятые юбки.

– Мы должны отправиться в мой дом, – сказала монна Ванноцца.

– Мы? В ваш дом? – повторила я, все еще плохо соображая после сна. – Время дневной молитвы? Который час?

– Примерно двадцатый. – Слишком рано для молитвы Богородице. – Он говорит, что утром уедет из Рима в Романью, и хочет, чтобы мы увели детей до его отъезда, пока отряды швейцарцев еще могут нас защитить.

Ужас облепил меня со всех сторон, будто мокрая мантия.

– Значит, понтифик умер? – По римским законам, все солдаты обязаны были удалиться из города sede vacante [42] .

– Пока нет, но это скоро случится. Он уже не способен защитить Чезаре от врагов. Остается надеяться, что Чезаре присоединится к Микелотто и переждет это время на своей территории.

Я поднялась, сунула ноги в туфли и почувствовала теснение в груди, свидетельствовавшее о том, что Джироламо проголодался. А еще давил мочевой пузырь, ведь я проспала несколько часов. Мне припомнился наш с ним разговор в Непи, когда Чезаре осудил такое бегство как трусость и посмеялся надо мной за то, что я ничего не понимаю.

– Я хочу поехать с ним, – сказала я. – Разумеется, Джироламо будет в большей безопасности, если увезти его из Рима.

Ребенок захныкал и принялся нетерпеливо тыкаться головкой мне в грудь – пришлось снова сесть на край кровати и покормить его.

– Будет бой, – сказала она, глядя, как ее внук энергично работает челюстями, раздувая пухлые щечки. – Он говорит, до него дошел слух о тайном собрании, что вчера ночью состоялось в доме венецианского посланника. Там были Аннибале Бентивольо, Джованни Сфорца и кое-кто из рода Манфреди. Со свойственной ему иронией Чезаре заметил, что вряд ли они собрались там, чтобы сочинить панегирик в его честь.

Вот почему он пришел так поздно.

– Я помню господина Аннибале по нашему путешествию в Феррару.

Трудно представить, чтобы тот добродушный, галантный мужчина участвовал в заговоре с целью убийства. Точно так же теперь уже нереальным казалось наше короткое пребывание там, где Джулио и Анджела впервые увидели друг друга, а донна Лукреция исполняла бесхитростную серенаду своему новому мужу.

– Жаль, моей дочери не удалось сделать большего, чтобы расположить его к себе.

Колокол по-прежнему издавал тонкий скорбный звон.

– Что это? – спросила я.

– Не обращай внимания, – поморщилась монна Ванноцца. – Это тебя не касается.

Сразу стало ясно, что я не одинока в своих опасениях. Пока я собирала наши с Джироламо скудные пожитки, за дверью нарастал шум – звучали встревоженные голоса, слышался топот. Когда мы вышли в узкий коридор, то нас сразу подхватила толпа и понесла с собой.

Все бросились на главный двор. Мы присоединились к собравшимся пекарям и секретарям, священникам и хныкающим прачкам, все толкались локтями в узких проходах и старых низких дверных проемах, скрывавшихся за современным фасадом. Когда мы приблизились, звук колокола стал совсем громким, и я догадалась, что звонят на колокольне Сан-Клементе. А это означало, что дворец в осаде.

Мы кинулись в крытую галерею, окружавшую двор, вместе с мальчишками-хористами, барабанщиками и поварятами. Чезаре стоял на парапете колодца в окружении враждебных, орущих, вооруженных людей. Полуденное солнце, светившее прямо во двор и вновь вспыхнувшее пламенем в коротко стриженных кудрях Чезаре, поблескивало, отражаясь от целого леса клинков. У меня внутри все сжалось от ужаса и тоски.

– Хотите убить меня? – Чезаре не кричал, но его голос заглушал ропот мятежных отрядов. – Давайте. Я один и без оружия.

Это было не совсем так. Когда разум начал анализировать то, что видели глаза, я сообразила, что колодец окружен кольцом исполинов-швейцарцев, личных охранников Чезаре. Но Чезаре поднес руку к горлу и рванул воротник рубахи, чем подкупил всех, кто стоял и смотрел на него, убедившись в его уязвимости. Никто не обращал внимания на стражников; никто не замечал того, как они сгрудились вокруг своего вожака и ощетинились копьями. Та минута запомнится всем нам по треугольнику белой кожи у основания шеи.

Монна Ванноцца шумно выдохнула и принялась лихорадочно креститься, неловко тыча онемевшими пальцами себе в лоб, грудь, плечи.

– О чем он думает? – пробормотала она. – Они порвут его на куски.

Раздался свист. Монна Ванноцца словно наколдовала – в квадратике неба, огороженного дворцовыми стенами, пролетел длинный нож, описывая дугу. Солнечный свет отскакивал от него, как вода от раскаленного железа. Мне показалось, будто он завис в воздухе. Глаза притихших мятежников были подняты к нему, как на молитве, а Чезаре взмахнул руками и вскрикнул почти торжествующе. Я закрыла глаза, и в нос мне ударил запах пота, кулинарного жира, острого зловония страха, исходившего от монны Ванноцци, и молока, пропитавшего мой лиф. Я повалилась вперед, склоняясь над сыном и придерживая его хрупкую головку, а он вцепился своими пальчиками мне в волосы и тянул, тянул меня вниз…

Когда я снова открыла глаза, то оказалось, что я стою на коленях, а монна Ванноцца крепко держит меня за рукав.

– Это чудо, – выдохнула она, – чудо.

Двор опустел. Остались только Чезаре, который теперь уже сидел на парапете, сцепив руки на затылке и упершись локтями в колени, и двое швейцарцев, запиравших главные ворота на огромные железные засовы. На парапете рядом с ним блестел сталью нож. В двух шагах от источника лежало тело мужчины лицом вниз. Из его спины торчал топор с наполовину утопленным лезвием.

– Что произошло?

– Нож не долетел. Ворота удалось открыть, и швейцарцы выгнали всех на улицу.

Пока мы поднимались с земли, мимо нас сквозь толпу мальчишек, оцепеневших и онемевших от происходящего, протиснулся мужчина, раздвигая их плечами, точно стайку чумазых мраморных купидонов. Выкрикнув имя Чезаре, он помчался через двор.

– Что еще? – возмутилась монна Ванноцца.

Чезаре вскочил, когда мужчина о чем-то с жаром сообщил, показывая в сторону площади Святого Петра. Из того, что он говорил, я услышала одно слово – «Орсини». Чезаре разразился длинной бранью, заставив монну Ванноццу неодобрительно зашипеть, приказал принести доспехи и оседлать коня. Двор опять заполнили воины, на сей раз почти одни швейцарцы, и еще отряд, возглавляемый доном Джоффре, которой из всей амуниции надел только нагрудник и выглядел неуверенно верхом на пугливой лошади. Братья немного поспорили, а затем Чезаре сел на коня и направил его к дворцовым воротам. Их уже успели закрыть, но теперь опять открывали. С мечом наперевес он выехал на улицу во главе отряда, который выглядел скорее как сброд, чем как армия. Ворота снова закрылись к тому времени, когда денщик Чезаре, Хуанито, человек пожилой, но верный и дотошный, появился во дворе с хозяйскими латами.

О том, что случилось, нам рассказал тот, кто видел все собственными глазами, – звонарь с колокольни. Охранники, выгнавшие мятежников, обнаружили, что почти в то же самое время враждебно настроенный отряд Орсини и его последователи прорвались сквозь ворота Борго и теперь двигались к дворцу. Многие мятежники полегли, некоторые переметнулись на сторону Орсини, а другие перешли обратно к Чезаре, когда он появился среди них, размахивая над головой мечом и громко заявляя, что никогда не хотел умереть в собственной постели.

Это точно, подумала я. У меня до сих пор перед глазами стояла картина, как, прорезая голубое небо, через двор летит нож, нацеленный на обнаженное горло. Он не стал бы возражать против смерти на огромной площади, где когда-то танцевал перед быками под золотым взглядом Цезаря. Я разозлилась. Как Чезаре может быть столь беспечным и себялюбивым? Ясно, что его сентиментальные чувства к собственным деткам, которые он проявил когда-то в Непи, были навеяны всего лишь болезнью, а теперь, когда Чезаре вновь обрел силу, он готов был заключить любую сделку с дьяволом, а нас послать к чертям.

– Он сам дитя, – в ярости сообщила я сыну, но Джироламо лишь посмотрел на меня своими черными глазками и уснул.

У меня не было сил думать о том, что сейчас может происходить за дворцовыми воротами, поэтому я ушла в сад и спустилась к реке, стараясь отдалиться от улицы. Я оказалась в розарии, но и туда просачивался шум боя, смешиваясь с сонным гудением последних пчел и криками речников с барж, которым было безразлично, кто займет папский трон, пока римляне нуждались в пшенице и оливках, сыре, колбасах и пробках для винных бутылок. Кто-то успел пройтись граблями по тому месту, где кровь Тиресия пропитала почву, оставив кусок голой земли без единого сорняка и опавших лепестков. После боев с быками площадь обычно засыпали опилками, те впитывали кровь, затем бледно-розовые комочки сметали в тележки и отвозили за городские стены, чтобы сжечь на свалке. Я понадеялась, что кто-то сделает то же самое для Чезаре, когда настанет его час.

– Осуши слезы, девушка.

А я даже не подозревала, что плачу, хотя теперь, когда монна Ванноцца обратила на это внимание, я действительно почувствовала влагу, охлаждавшую на ветру мои щеки.

– Им ничего не грозит. – Ее лицо, обрамленное строгим темным капюшоном, выглядело совсем старым, вокруг носа и рта кожа собралась тонкими сухими складками. – Они укрылись в Сант-Анджело.

Облегчение принесло с собою слабость и дрожь, я чуть не выронила Джироламо, прежде чем успела немного успокоиться.

– Что произошло?

– Они были вынуждены отступить, но сумели пробраться в Ватикан через дверь в базилику, а затем по подземному переходу в замок. Думаю, Пий даже не подозревал, что они совсем рядом, пока они не оказались на свободе.

Мы обменялись осторожными улыбками, храня в душе воспоминания о потайных дверях и ходах, холодной атмосфере прошлых страхов и любовных историй. Я даже вспомнила про Фьямметту. Интересно, что она теперь делает, кому дарит свою благосклонность после того, как Валентино впал в немилость?

– Он договорился об охранном свидетельстве для своего семейства. Для нас. Мы должны немедленно присоединиться к нему в Сант-Анджело.