Чтение онлайн

Через два дня умер понтифик, но жизнь в старом замке стала почти невыносимой еще раньше. Несмотря на улучшения, сделанные Родриго, жилые помещения были по-прежнему такими же тесными, как описывал их мне Чезаре в апельсиновом саду Феррары, и до нас, несмотря на толстые стены, из подземелья со зловещей настойчивостью доносились крики заточенных. Поэтому мы позволили себе заразиться оптимизмом, с которым Чезаре первоначально говорил о перспективе новых выборов. Он отозвал Микелотто из Рокка-Сориана, а также отряды, служившие французам; кардиналы милостиво позволили ему их сохранить. В предыдущих выборах он участвовал из Непи, прикованный болезнью к постели. Теперь же был снова здоров и, как всегда, находился в центре событий. К нам вновь потянулись посланники, официальные процессии следовали по мосту Сант-Анджело, а в темных подземных переходах между замком и Ватиканом велись трудные переговоры.

Вскоре из Романьи начали поступать новости: его бывшие ставленники, оборванные и пристыженные, просили герцога войти в их положение. Им ведь сообщили, что он заточен в крепость Сант-Анджело. Делла Ровере наверняка изберут; насколько они слышали, его поддерживают и Франция, и Испания. Как им удержаться в такой ситуации? Какие у них гарантии, что герцог защитит их? Они же обязаны думать о благополучии своих граждан. Да, конечно, их прежние викарии оказались жадными и вздорными тиранами, но, как гласит старая мудрость, лучше знакомое зло… Они молили герцога о милосердии. По приказу герцога их бросали в подземелье или, если при этом присутствовали подходящие зрители, к предателям применяли гарроту, а затем швыряли в реку.

В отсутствие посторонних глаз Чезаре подолгу сидел, погруженный в задумчивость, глядя в никуда, безвольно сложив руки на коленях, и я понимала, что в эти минуты он борется с собственным демоном, которого мне очень хотелось изгнать. Я надеялась, что он повторит свое приглашение на ужин вдвоем, но в Сант-Анджело уединение было большой редкостью, которой мало кто мог похвастаться, если не считать, наверное, некоторых узников в темнице под нами. Чезаре находил больше утешения в компании Джованни, нежели кого-либо другого. То, с каким терпением он относился к капризам скучающего малыша, вызывало у меня зависть, а еще надежду, что, когда подрастет Джироламо, он с такой же радостью будет учить его карточным фокусам, отвечать на вопросы, как дрессировать собак, из чего сделаны звезды и сколько времени уйдет на путешествие в царство Престера Джона.

Он даже взял с собой Джованни на встречу в Ватикане с делла Ровере и другими кардиналами. Мальчику пойдет на пользу перемена обстановки, пояснил он. Джованни уже семь лет, ему пора применять образование на практике. Я смотрела, как они возвращались верхом по мосту – Джованни сидел впереди Чезаре, а тот держал в руке поводья. Мальчик, кажется, уснул, прислонившись щекой к груди Чезаре. Ожидая во дворе, пока конюх снимет Джованни с седла, он наклонился и поцеловал его в макушку. В этом жесте было столько неприкрытой нежности, что я невольно отвела взгляд в сторону, словно застала Чезаре за чем-то тайным и постыдным.

Через два дня делла Ровере стал понтификом и с иронией, не ускользнувшей ни от кого из нас, взял себе имя Юлий. Его предшественник, как припомнил Чезаре из своего теологического обучения в Пизе, был святым, почитаемым за ту роль, какую сыграл в разрешении арианских споров, но вряд ли именно это подвигло делла Ровере взять имя, связанное с Цезарем. Сказав это, Чезаре улыбнулся и ушел в маленькую гардеробную, которой пользовался для приватных бесед, за ним последовал Агапито, на ходу очиняя карандаш.

Появился Чезаре с наступлением темноты. Я успела уложить Джироламо и накрывала стол для вечерней трапезы. Наш быт, на удивление, был устроен по законам равноправия. Хотя мы теснились за толстыми стенами в нескольких комнатках с низкими потолками, все садились за стол вместе, мужчины и женщины, дети, солдаты и их офицеры, а также немногочисленная прислуга, сопровождавшая нас из Сан-Клементе. Большинство даже спали в общих комнатах, где на веревках, натянутых поперек, висели одеяла, отделявшие мужскую половину от женской и детской. Только у Чезаре и монны Ванноцци имелись собственные спальни.

Тем не менее, пока Чезаре не вошел в зал, я находилась одна. Кормилица Камиллы присматривала за малышами, а монна Ванноцца отправилась в кухню за хлебом. Чезаре кивнул и продолжал смотреть на меня, но так, что у меня вспыхнули жаром щеки, шея и даже грудь. Я начала неловко переставлять тарелки, чашки и уронила детский рожок на пол. Шагнув вперед, он наклонился, чтобы поднять его, а затем положил на край длинного стола.

– Все оставь, – велел Чезаре, – и поднимайся на крышу. Я хочу поговорить с тобой.

Бросив гору чашек и тарелок, я вытерла взмокшие ладони о юбку и последовала за ним, когда он, наклонив голову, нырнул в глубокий дверной проем и быстро стал подниматься по лестнице, змеившейся изогнутым хребтом в центре старой башни. Я с трудом справлялась с юбками, поднимаясь по узким ступеням, истертым до гладкости в течение веков. Мне нравилось, что Чезаре двигается так уверенно. Воин до мозга костей, он был здесь дома, что бы он там ни говорил, в этой серой старой крепости, стены которой скрепляла не известь, а геройские истории.

Чезаре прошелся по крыше среди мусора и птичьего помета, приблизился к парапету, откуда открывался вид на реку, город и Ватикан.

– Я прихожу сюда подышать, – сказал он, опираясь локтями о парапет.

Я шагнула к нему, и охранники, патрулировавшие эту часть крепости, увидев, что хозяин пришел с женщиной, растворились в темноте. Несколько огоньков все же по-прежнему мерцали внизу – факелы тех беспечных или отчаянных людей, что выходили за стены в темноту, лампа, подвешенная над дверью в таверну, маленькие костры бездомных под мостами и жаровни речников, готовившихся к ночлегу. Ватикан был погружен в темноту.

Луна то появлялась, то исчезала в облаках, в просветах между ними сияли мелкие далекие звезды. Легкий ветерок, пробиравший до костей, заставил пожалеть, что я не захватила накидку. Или не осмелилась прижаться телом к Чезаре и почувствовать его тепло.

– Утром я переезжаю в Ватикан, – сообщил он, крутя на пальце перстень с камеей.

– Это твое желание? Или понтифика?

– Я его гонфалоньер. Его желание означает и мое.

– Значит, ты все-таки оказал ему поддержку.

– А был ли у меня выбор? Конклав отверг д’Амбуаза, а с кандидатурой еще одного испанца никто бы не согласился. – Он помолчал. Наверное, надеялся, что я отвечу каким-нибудь избитым комплиментом его отцу. – «Ты вернешься в Ватикан в качестве моего гостя», – продолжил Чезаре. – Так сказал делла Ровере. Он уверяет меня, что я буду его гостем, однако не приглашает меня, а вызывает. Слово «гость» имеет много толкований. Тут важен контекст.

– Ты можешь иначе объяснить это, – произнесла я, стараясь придать голосу уверенность. – В латинском ударение падает на конец фразы, а не на начало.

Он усмехнулся.

– Юлий Цезарь. Как, по-твоему, он себя чувствовал в мартовские иды? Знал, на что шел, или он доверял Бруту? Делла Ровере пользуется репутацией человека мудрого.

– Как и Брут. – Теперь я жалею, что так сказала, но в то время фраза прозвучала уместно, и мы рассмеялись. Чезаре похвалил мое остроумие, заметив, что оно не уступает мужскому.

– Остается надеяться, что делла Ровере по своим человеческим качествам лучше Брута или, по крайней мере, больше опасается закончить свои дни в геенне огненной. Но знаешь, Виоланта… – Он повернулся ко мне лицом, и в это мгновение луна выглянула из-за облаков, сделав его черты мраморными. – Хотя мы надеемся на лучшее, мы должны быть готовы к худшему.

У меня внутри все сжалось.

– Дети отправятся в деревенский дом моей матери в Капрарола. Как только я устроюсь в Чезене, немедленно за ними пошлю.

– Мы с твоей матерью уже лучше ладим, – промолвила и тут же устыдилась своих слов, откровенной лжи, фальшивой, хрупкой надежды.

– Ты с ними не поедешь.

Меня словно накрыло жаркой удушливой волной. Как он мог говорить таким спокойным решительным тоном, будто отдавал приказ по расстановке войск или планировал карнавальную забаву?

– Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала. Вернешься в Феррару и передашь сестре вот это. – Чезаре стянул с пальца камею.

В ту же секунду у меня вырвался крик, такой громкий, что он отступил, потеряв равновесие, и чуть не перелетел за парапет. Где-то в глубине моего разъяренного сознания родилось спокойное желание подтолкнуть его. Вероятно, я успела коснуться его, поскольку в следующее мгновение Чезаре уже крепко обхватил меня, обнимая одной рукой за спину, а другой придерживая голову и прижимая щекой к своей груди. Я услышала, как бьется его сердце, а золотые нити вышивки, украшавшей дублет, больно врезались в кожу. Словно сокол, на которого впервые надели колпак, я вдруг успокоилась, попав в темноту его объятий, почувствовав себя беспомощной и связанной с ним слепым доверием.

Только я не была соколом; я была женщиной, которой грозило потерять ребенка. Перед глазами возник образ монны Ванноццы с Джироламо на руках, ее лицо скрывала тень от капюшона, цепкие пальцы опутали рыжие кудряшки. Это придало мне сил, и я высвободилась из цепких рук.

– Нет! – прокричала я, нырнув под его локоть.

Он схватил мое запястье, но я вырвалась и побежала. Охранник преградил мне путь своей пикой. Я услышала, как Чезаре за моей спиной приказал воину вернуться на пост. Дверь на лестницу так и осталась открытой после того, как мы прошли на крышу. Если бы только удалось проскользнуть в нее и захлопнуть за собой, это дало бы мне возможность схватить ребенка и пуститься в бега. Я бы отправилась к реке, села бы на корабль, держащий курс в Остию. Я бы вернулась домой в Испанию, ведь здесь меня больше ничто не держало. Лучше пусть мою веру испытывает инквизиция, чем я откажусь от сына. Возможно, мне удастся украсть баржевую лошадь и выбраться из города еще до рассвета.

Внезапный порыв ветра захлопнул дверь. Я бросилась к ней, но луна исчезла за облаками, и я не смогла отыскать щеколду. Я скреблась и толкала, хотя пальцы едва слушались. Толстая дубовая дверь не поддавалась моим слабым усилиям.

– Хорошо, – прошептал Чезаре, опалив горячим дыханием, и сцепил руки передо мной.

Он сломает мне ребра, если захочет, подумала я, с той же легкостью, с какой разрывает птичью тушку за обедом. А потом я осознала, не без удовольствия, что его рука скользнула вверх и обхватила мою грудь. – Ты победила. Твоему ребенку ничего не грозит. А теперь в постель.

Луна, точно по приказу, выплыла из-за облака и осветила дверную щеколду. По-прежнему удерживая меня одной рукой, Чезаре приподнял щеколду, пинком распахнул дверь, подхватил меня на руки и снес по ступеням. Неужели мы прошли мимо обеденного зала, попавшись на глаза сидящим за столом людям? Кажется, нет. У меня осталось впечатление о каком-то узком, сыром коридоре, неосвещенном, с неровным полом. Лица касалась паутина, пахло холодным камнем, а когда я открыла глаза, то увидела уютную, роскошно обставленную комнату, будто специально созданную для влюбленных.

Чезаре осторожно опустил меня на кровать, присел рядом и стянул сапоги.

– Ты по-прежнему принимаешь пилюли Тореллы? – спросил он, расшнуровывая на мне лиф и целуя теплую ложбинку между грудей.

Я молча кивнула.

– Хорошо.

В ту ночь Чезаре занимался со мной любовью неторопливо и нежно, словно утром его ждал лишь поздний завтрак. Его губы и руки были сладостно пытливы, мне казалось, будто я первая женщина, чье тело он исследует, каждым своим прикосновением, мудрым и чутким, Чезаре доставлял мне несказанное удовольствие. Когда наконец я уснула, его руки по-прежнему обнимали меня, а темные глаза улыбались.

Я проснулась с ощущением, будто кто-то потревожил мой сон. Я даже не сразу поняла, что ставни грохочут, а сквозь узкое неглазированное окошко врывается дождь. Я встала с постели, поеживаясь, и поискала, чем бы прикрыться. Только тогда сообразила, что Чезаре ушел. Не просто встал минуту назад, чтобы сходить в туалет или позвать с лестничной площадки камердинера, а вообще исчез, будто его тут и не было. Глядя на заправленные простыни и взбитые подушки на второй половине кровати, я начала сомневаться, не пригрезилось ли мне все то, что произошло прошлой ночью, хотя, дотронувшись до вспухших губ и почувствовав при ходьбе легкое восхитительное напряжение в бедренных мускулах, я поняла, что не ошиблась.

А потом я увидела перстень с камеей на тумбочке, где Чезаре оставил его со словами, что он мешает деликатному делу, которым заняты руки. Я взяла перстень. Золото почти без примеси, поскольку оно оказалось мягким, принявшим форму его пальца, но оправа простая, украшенная лишь гравировкой девиза. Сама камея изображала самоубийство Лукреции. Какой же девиз он выбрал в пару к этой картине? Медленно поворачивая перстень, я прочитала: «Age debendo quidquid accidet». Потом я увидела какие-то слова и внутри перстня, на сей раз надпись на каталанском: «Un cor, una via». Я присела на край кровати, завернувшись в шелковое покрывало, и устремила взгляд на камею, где женщина нацелила нож себе в грудь. Что это означало? Мои мысли вернулись в Непи. Неужели они заключили там пакт, продумали какой-то зловещий, несущий горе план будущей катастрофы, которая в то время казалась им не более чем опасной игрой? И какова моя роль? Почему Чезаре избрал меня для передачи жестокого приказа своей сестре? Я не хотела в этом участвовать. Мне нужен мой сын, мне необходимо знать, что день пройдет как обычно, что с утра я посмотрю, не прорезались ли у него за ночь новые зубки.

Но для начала, если в перстне спрятан яд, я должна от него избавиться. Дона Лукреция, как моя крестная, подарила мне новую жизнь, и какой бы нестойкой ни была моя вера в ее религию, все равно нелепо доставлять ей средство убить себя. А если Господь захочет наказать за такое предательство, избрав орудием отмщения моего сына? Мы ведь не все Авраамы, не можем полагаться на то, что в кустах окажется ягненок [43] . Я попыталась открыть перстень ногтем, но без успеха. Ощупала края камеи, надеясь наткнуться на пружинку или надавить точку, которая приведет в действие механизм, но ничего не произошло. Наверное, придется воспользоваться каким-нибудь инструментом. Лучше всего поискать в гардеробной Чезаре. Там наверняка лежат щетки, пилочки для ногтей, бритвенные лезвия, булавки в виде брошей.

Крепко зажав перстень в кулаке, я осторожно открыла дверь гардеробной. Пусто: сундуки с одеждой вынесены, от них остались лишь яркие квадраты на пыльном полу, на столе, за которым он работал, ни одного предмета, если не считать сломанного пера и свечного огарка, застрявшего в собственном воске. Паутина, натянутая в углу под потолком, подрагивала на сквозняке; даже она была пуста – паук и тот ее покинул. Здесь ощущалась атмосфера заброшенности, пахло пылью, камнем и жасмином. Я все не решалась открыть следующую дверь из страха, что и там ничего не найду.

– Вы уже проснулись, – раздался голос Микелотто.

Я с облегчением улыбнулась. Если Микелотто тут, значит, его хозяин недалеко. Я все-таки очень устала и переволновалась: стоило услышать стук ставен и увидеть паутину, как я тут же вообразила, будто меня все покинули.

– Боюсь, я проспала. Его светлость, наверное, поднялся очень рано.

Микелотто промолчал.

– Что ж, пожалуй, оденусь и пойду к сыну.

Перстень по-прежнему врезался мне в ладонь; хотя Чезаре сам доверил его мне, я не хотела, чтобы Микелотто знал о нем. Нужно было отделаться от слуги, найти укромный уголок и как следует рассмотреть украшение.

Микелотто поднялся с табуретки, на которой устроился возле двери, и шагнул ко мне. Он был почти такого же роста, как я, но широкий в кости и мощный, а по его поведению сразу стало ясно, что он не готов пока позволить мне пройти.

– В чем дело? – спросила я.

– Он уехал.

– Кто? Чезаре? В Ватикан? – Я обиделась – меня отшвырнули в сторону, как грязную рубаху или порванные рейтузы.

Микелотто покачал головой и произнес:

– Да, он уехал, но я имел в виду другое.

– Почему ты не с ним? – Я попыталась скрыть смятение за повелительным тоном, но добилась лишь жалкого писка.

– Потому что он приказал остаться с вами.

– Вот как? – Какая честь для меня.

– Монна Виоланта… – Микелотто взял меня за локоть. Я сочла это фамильярностью, которую его хозяин, будь он здесь, не одобрил бы, и высвободила руку. Микелотто понял намек и со вздохом покорился. – Все уехали, – сообщил он. – Дон Сесар, монна Ванноцца, дети…

– Нет, ты ошибся. Он сказал…

– Я не ошибся. Я сам отнес вашего сына в карету. Они уехали прошлой ночью. Сейчас они уже на пути в Капрарола.

– Тогда мы должны взять быстрых лошадей и догнать их.

– Виоланта, ты…

– Не смей мне «тыкать».

– Ради Бога, только послушай себя, глупая маленькая шлюшка. Хотя нет, лучше послушай меня. – Он похлопал по табурету. – Сядь, успокойся и послушай, что я тебе скажу. Ты отправляешься в Феррару. Я буду тебя сопровождать. Ты должна доставить…

Я знала, что он сейчас скажет, поэтому разжала кулак, чтобы показать перстень.

– Он самый, – подтвердил Микелотто. – Передашь его донне Лукреции. Как только она увидит перстень, снова возьмет тебя к себе. Твоего сына воспитает бабушка. Вряд ли ты его увидишь когда-нибудь. Ясно?

У меня задрожали колени. Я осела на табуретке, едва обратив внимание, что Микелотто схватил меня за локоть и попытался удержать. Лучше бы он меня отпустил, позволил упасть – я бы все летела и летела в пропасть, подальше от этого пустого замка, от предательства Чезаре, от своего унижения и от болезненной пустоты, что возникла внутри, где когда-то был ребенок, радость всей моей жизни.

– Так ты говоришь, прошлой ночью?

– Мне жаль.

– Неужели? А я почему-то сомневаюсь. Я абсолютно ничего не значу для него, так с какой стати тебе обо мне беспокоиться?

Микелотто промолчал.

– Накройся, – сказал он, поддергивая покрывало, соскользнувшее у меня с плеч. – Ступай и оденься. И не вздумай выкинуть какую-нибудь глупость. Я буду у этой двери, а вторая заперта снаружи. Выпрыгнешь из окна – лететь придется очень долго. И, наверное, будет лучше, если я пригляжу за перстнем. – Он протянул руку, и я положила перстень ему на ладонь.

Разумеется, я подумала о том, чтобы прыгнуть в реку, но вспомнила, что мой сын жив. А если однажды он решит отыскать меня, а ему заявят, что я легко сдалась, выпрыгнула из окна, когда у меня его забрали? Что же это за ничтожная любовь такая? Любовь обязала меня остаться в живых и верить, что когда-нибудь мы будем вместе. «Следуй за любовью», – когда-то сказала мне Мариам; она не говорила, что будет легко.

Я торопливо оделась. Мне хотелось как можно быстрее прикрыть свое тело, спрятать стыд и заточить непокорность в корсет, кружева и несколько слоев ткани. Пора взрослеть, сказала я себе, туго затягивая корсет на ноющей груди и вытягивая из-под него ворот сорочки, чтобы скрыть след, оставленный зубами возлюбленного. Подняв лиф с пола и разглаживая завязки, я заметила тонкий рыжий волосок, застрявший в одной из петелек. Я вспомнила, как Чезаре оценил изменения в моем теле после рождения ребенка, с каким восхищением этот обманщик ласкал мою грудь, живот, бедра. Постоянные изменения, которые не исчезнут, в отличие от синяков и укусов, не обратятся в ложь, как ласковые слова моего любовника.

Я вспомнила слова на его перстне. «Делай, что должен, и будь что будет», – мысленно повторила я. «Одно сердце, один путь».

Пришли мне какую-нибудь свою вещь. Пришли мне чулки, в которых танцевала, или сорочку, в какой спала жаркой ночью. Пришли мне свою наволочку или щетку для волос. Убеди меня, что я до сих пор жив.

– Сегодня утром мадонна в веселом расположении духа.

– Наверное, малыш немного окреп.

– Не знаю. Мне кажется, к этому имеют отношения письма, что она получила от брата.

Только сейчас я начала прислушиваться к разговору, мысленно отделяя одну говорящую от другой и пытаясь понять, о чем они толкуют. После смерти старого герцога прошлой зимой свиту мадонны пополнили новые девушки. Все они были одинаковы, невероятно молоды, полны надежд и настолько озабочены нарядами, украшениями, прическами и формой каблуков, словно от этого зависела их жизнь. Наверное, так оно и было в какой-то мере. Но мне они казались все на одно лицо. Хотя Анджела корила меня и напоминала, что когда-то я была такой же. Я считала, что она ошибается. Я никогда не отличалась подобным легкомыслием, у меня просто не было такой возможности.

– Как бы мне хотелось увидеть его, – сказала одна девушка. – Говорят, он настоящий красавчик.

– Но, наверное, не теперь, после того как провел полтора года в испанской темнице. Виоланта, ты должна его помнить. Он действительно был хорош собой?

Фидельма замерла над пяльцами, так и не донеся иголку до канвы.

– Так что? – подначила меня любопытная девушка.

– Нос как у ястреба, – услышала я собственный голос, – а глаза слишком близко посажены.

Я отложила работу в сторону и пробормотала, что мне нужно отлучиться ненадолго. Не хотела о нем упоминать.

Я сходила за накидкой, взяла в провожатые раба и направилась к дому, где теперь жили Анджела и Джулио. Я должна была покинуть замок до того, как меня хватится донна Лукреция, а она обязательно пошлет за мной, раз получила письма от Чезаре. Ей даже в голову не приходило, что мне больно выслушивать новости о нем или я могла просто потерять к нему интерес.

Когда я ждала от нее сочувствия, рассказав, как Чезаре обманул меня с Джироламо, как жестоко поступил, донна Лукреция заметила с холодной улыбкой:

– Основное правило обмана, Виоланта, воспользоваться уязвимостью жертвы. А вообще-то, разве он причинил тебе вред? Ребенок в безопасности, тебя доставили сюда целой и невредимой. Не могла же ты надеяться, что твой сын останется с тобой навсегда. Так не бывает. Взять хотя бы моего Родриго.

Вот и посмотри на себя, хотелось мне крикнуть, какие подарки ты для него выбираешь, какие письма ему пишешь втайне от мужа, как расстраиваешься, если появляется слух, что где-то около Неаполя вспыхнула чума, или лето слишком жаркое, или зима слишком холодная.

– У вас было время с ним попрощаться, мадонна, – произнесла я, мысленно добавив: «Вы не лежали в объятиях коварного любовника, пока вашего сына увозили в темноту, так что от него остались одни воспоминания».

Дверь мне открыла Анджела. В широкополой соломенной шляпе, под которую она убрала волосы, с подобранной выше лодыжек юбкой и в поношенных старых сапогах она выглядела как прелестная крестьянка.

– Мы работаем в саду, – сказала она, а я понадеялась, что хозяин дома, выселенный с приездом брата герцога, не станет возражать против последствий, к которым привела страсть Джулио. – Заходи, присоединяйся к нам. Ты выглядишь бледной.

– А ты загорела, как девушка с фермы.

Анджела и Джулио открыто жили вместе как муж и жена, и все смирились, что они поженятся, как только герцог Альфонсо добьется расположения брата, кардинала, который теперь стал его главным советчиком. За те недели, что прошли после рождения сына у мадонны, они еще больше уверились в своем счастье. Доказав способность выносить здорового мальчика, мадонна стерла последнее пятно на своем имени. А последняя ссора между Ипполито и Джулио из-за капеллана Рейнальдо прекратилась, когда музыкант внезапно исчез. Джулио считал его мертвым, Анджела полагала, что ему скорее всего надоело служить причиной ссор и он прибился к другому двору. Ипполито отмалчивался.

– Смотри, кто пришел! – крикнула она, ведя меня по крытой колоннаде в сад.

Джулио вылез, как грязный фавн, из зарослей фуксии, отряхивая с головы розовые изящные цветки.

– Виоланта! – Он шагнул ко мне и обнял; от него пахло землей, по́том и зеленью, а его деревянный совок царапал мне спину.

– Право, дорогой, – с упреком произнесла Анджела, отбирая у него совок и принимаясь счищать землю с лезвия; я обратила внимание на ее ногти – под ними было столько грязи, что хватило бы на новую клумбу.

– Ты одна?

– Я с рабом. Он ушел в кухню.

– Почему не предупредила о своем появлении? Ты застала нас врасплох, неготовыми к приему гостей.

– Это неважно.

– Вряд ли Виоланту можно считать гостьей, Джулио.

– Я ничего заранее не планировала. Просто захотелось вас увидеть, уйти оттуда ненадолго. – Повернувшись к Анджеле, я добавила: – Есть новости…

– О Чезаре, – догадалась подруга, избавив от необходимости произносить его имя. – Значит, Санчо все-таки добился встречи с ним. Ну и как он?

Мне хотелось ответить, что не знаю и не хочу знать, но я прикусила язычок. Речь шла о ее кузене. Я покачала головой.

– Я ушла, прежде чем Лукреция послала за мной.

– Тогда, надо полагать, она даст мне знать, если новости важные.

– Я тоже так думаю.

– Довольно, Анджела. Виоланта пришла сюда не для того, чтобы обсуждать Чезаре. Мы сейчас пройдем на западную террасу, где еще сможем поймать солнце, и выпьем чего-нибудь. – Призвав раба хлопком в ладоши, Джулио повел нас вокруг дома к террасе, огороженной балюстрадой, предлагая ступать на веточки тимьяна, пробивающиеся между плитами. – На сердце станет веселее, Виоланта. Эти крошечные листочки накапливают солнечное тепло за весь день. Чудо.

– У меня от тебя на сердце веселее, Джулио.

Он усадил нас в старые удобные кресла, покрытые коврами, которые прекрасно вписывались в окружающую обстановку тихого вечера. Мне нравилось представлять, как они с Анджелой, достигнув преклонных лет, будут сидеть тут и любоваться цветущими партерами, на которых сейчас пока ничего не растет. Прислуга принесла кувшин с подслащенным лаймовым соком.

– Утром еще был лед, – сказала Анджела, – но сейчас он уже растаял. Нет, в самом деле, почему повозка со льдом не приходит дважды в день?

Мы потягивали напитки и рассматривали длинные синие тени от фруктовых деревьев в конце сада и огненный диск заходящего солнца, на фоне которого переплетались их ветви. Сидя в тишине, слушали дыхание земли, последние трели певчих птиц в прохладном воздухе, шепот тумана, ползущего с реки по узким улочкам города.

– Октябрь наступил, – проговорила Анджела, кутаясь в палантин.

– Слава богу! – воскликнул Джулио.

Лето выдалось жаркое, со вспышками чумы, а поскольку старый герцог продал почти весь прошлогодний излишек зерна, чтобы расплатиться со своим архитектором, многие в Ферраре голодали. Мадонна твердила нам, что если бы не великодушие Франческо Гонзага, обеспечившего на своих территориях транспорт для зерна, заказанного в Пьемонте, от голода умерло бы больше людей, чем от чумы.

– Все равно раннее похолодание не поможет Алессандро.

Новый наследник был болезненный и худенький, неохотно брал грудь. Совсем как его дядя Ферранте, шутили остряки, хотя я думала о другом его дяде, наблюдая, с какой решимостью он сжимает бледные губки или крошечные кулачки.

– Он будет жить, если захочет, – сказала я.

– Разве такое бывает, чтобы кто-нибудь не захотел жить? – удивился Джулио.

– Разумеется, у ребенка нет права голоса в таком деле.

– О, у него есть, – заметила я и тут же пожалела об этом, увидев, что Джулио протянул руку к Анджеле.

Она опасалась, что в прошлом нанесла себе вред, вызвав выкидыш, и теперь больше никогда не сможет подарить Джулио детей. А еще ей казалось, будто я горжусь неким тайным знанием, которого удостаиваются только матери. Я подумала, что нужно идти. В этом чужом раю не было места для моей черствой и озлобленной души. Я поднялась и пробормотала извинения.

– Когда мы все вернемся в Феррару, ты обязательно должна прийти к нам в гости, пообедать вместе, ты и Ферранте, – произнесла Анджела.

Они с Джулио планировали, что я и Ферранте поженимся.

– Он добрый, – часто напоминала мне подруга. – Послужит тебе утешением, а когда ты найдешь себе нового любовника, что ж, вряд ли его станет мучить ревность.