Чтение онлайн

Меня почему-то все больше тянуло к Джулио. Хотя Анджела вернулась в нашу общую комнату и вела себя так, словно ничего не изменилось с тех пор, как мы приехали в Феррару четыре года назад, я не могла ей признаться, что с каждым днем все острее ощущаю предательство, связанное с Джироламо. Дочь, до сих пор отданная заботам няньки в Меделане, оставила еще меньший след в сердце матери, чем на ее прекрасно восстановившемся теле. Анджела просто ответила бы, что так сложилось, я хорошо провела время, заплатила за это, и теперь пора двигаться дальше. Затхлый воздух ностальгии в покоях Джулио лучше соответствовал моим настроениям.

Приближалась Пасха, дни становились длиннее, а Джулио по-прежнему не выходил из дома, скрываясь за закрытыми ставнями под предлогом, что свет вреден для его глаз. В комнатах навечно поселилась зима, несмотря на то что за окнами весна вступала в свои права. Я читала ему вслух, иногда мы развлекались тем, что декламировали стихи или пели вместе, хотя я уступала ему в музыкальности. Часто мне на помощь приходил Ферранте или тот певец из Артиджанова, к которому благоволил герцог и теперь одалживал его своему брату для скорейшего выздоровления.

– Чертов певец, – высказался Джулио с непривычной для него грубостью, когда Джан-Канторе впервые появился в его покоях, – а ведь это я его нашел. Мне сейчас нужны деньги. Проклятие, я не способен даже настрелять дичи для своего стола, не говоря уже о том, чтобы подписать счет за ткань на глазную повязку. Как мне теперь жить?

Он преувеличивал, разумеется, и певец знал это не хуже меня, так что понадобился всего один новый анекдот от Тромбончино, чтобы восстановить его душевное равновесие. Музыка всегда могла приободрить Джулио, ведь для того, чтобы слушать, глаза не нужны. Он обнаружил, что слух его обострился, пальцы обрели большую чувствительность к дрожанию струн. Джулио пошутил, что если бы Анджела когда-нибудь вернулась к нему, то убедилась бы, что теперь его прикосновения могли бы доставить ей гораздо больше удовольствия. Ночью, добавил он, когда погашены все свечи. Джулио извинился за свою грубость и больше никогда не упоминал об Анджеле. Часто мне приходилось заполнять паузы, и тогда я говорила о Джироламо. Мне казалось, что Джулио разделяет мою боль, а мои рассказы помогают ему умерить его собственную.

Вскоре после Пасхи герцог Альфонсо отправился с визитом в Венецию и на время своего отсутствия оставил править мадонну. Джулио он велел возвращаться к себе во дворец, поскольку его жене, герцогине, следовало занять герцогские покои в Корте, а комнаты, которыми сейчас пользовался Джулио, понадобятся для ее придворных. Герцог заполнил замок швейцарскими наемниками, чем вызвал волнение при дворе, хотя, казалось, на то не было причин. Теперь Корте-Веккьо напоминал мне Сан-Клементе в последние дни моего пребывания в Риме. И даже звуки в замке были те же: звенели шпоры и оружие, цокали чашечки с игральными костями, звучала гортанная речь швейцарцев. Запах тоже напоминал Сан-Клементе: пахло кожей, жиром, сталью, прокисшим вином и мужским по́том.

Я полагала, что это и являлось источником моего беспокойства, пока, помогая Джулио снова устроиться у себя дома, случайно не уронила одну из его книг, откуда выпало письмо. Я не стала бы читать, но случайно увидела имя Альберто Пио. Джулио в то время прогуливался у себя в саду вместе с Ферранте. В раскрытое окно до меня доносились их голоса: Джулио жаловался на солнечный свет, а Ферранте уверял, что ему необходим воздух и физические нагрузки, так что придется привыкать.

Письмо было от Франческо Гонзага, хотя написано не его рукой. Он благодарил Джулио за дружеское отношение и уверял, что любит зятя и скорбит о его участи не меньше. «Дон Альберто Пио уже передал тебе лично, полагаю, что я целиком на вашей с доном Ферранте стороне в том, что касается мести весьма почтенному кардиналу…» Я не посмела прочесть дальше. Что все это значило? На первый взгляд похоже на предательство, поскольку любая месть, задуманная против Ипполито, затронет и самого герцога, ведь они так близки. И все же, если Джулио и Ферранте с сообщниками решили отомстить, как можно проявлять подобную неосторожность, доверить планы письму? Наверное, все-таки это какая-то шутка или письмо старое, давно потеряло свое значение, засунутое между страницами книги и забытое. Я взглянула на книгу: новый сборник стихов Ариосто, из которого я кое-что зачитывала Джулио всего несколько дней назад. Я снова посмотрела на письмо, нет ли на нем даты; оказалось, что оно написано в дни Святой Недели. Сунув письмо в лиф, я крикнула мужчинам в саду, что мне нужно идти, так как герцогиня будет искать меня, чтобы я помогла ей переодеться к вечерней аудиенции.

– Кажется, одна дама из Ченто желает обратиться к ней с петицией, чтобы устроить соревнование дам в Барко на праздник Тела Христова, – добавила я, поражаясь собственному спокойствию.

– Надеюсь, герцогиня согласится! – крикнул Ферранте. – Это будет бальзам для больных глаз.

При этих словах Джулио двинул ему в ребра, и они принялись возиться, как мальчишки. Они даже не подозревали ни о моей находке, ни о том, как я намерена поступить.

Как я могла поступить в данной ситуации? И сколько пройдет времени, прежде чем Джулио обнаружит пропажу и подозрение падет на меня? Не отнести ли письмо прямо к донне Лукреции? Она сделает все, что в ее силах, чтобы помешать еще большему разногласию между братьями. Правда, возникала одна трудность. Во время Святой Недели, проведенной в монастыре, мадонна переболела трехдневной лихорадкой и пока от нее не оправилась. Я опасалась, как бы ей не стало хуже, если она увидит письмо. Однако, возвращаясь во дворец, я прошла мимо человека, несшего на шесте через плечо связку птиц, и это натолкнуло меня на мысль.

Выслушав петицию от дамы из Ченто, а затем рассмотрев остальные дела – споры о собственности, просьбы об освобождении от брачных обязательств, о выплате пенсий и патронаже, – мадонна отправилась отдыхать, а я потихоньку ускользнула из замка.

Покровительство донны Лукреции позволило Гидеону устроиться в мастерской известного серебряных дел мастера, который открыл свое дело в галерее на краю площади, так что мне не пришлось далеко идти. Был чудесный ранний вечер, и люди по-прежнему легко расставались с деньгами после суровости Великого поста. Старый город бурлил от покупателей и носильщиков, торговцев рыбой с прилипшим к их одежде запахом реки, крестьян с землей под ногтями, катящих тележки, доверху груженные кабачками, от которых так и не отлетели желтые цветы. Оружейный мастер и точильщик ножей завели словесную дуэль по поводу качества их товара, и я чуть не оглохла, нырнув в короткий переулок за лавкой аптекаря, где аромат молотого мускатного ореха смешался с душком свинарника. В конце переулка, после загона для свиней, дровяного склада и стеллажа со сковородами для сушки оливковых косточек, располагалась лавка серебряных дел мастера. Там я надеялась найти Гидеона.

Я вошла, отодвинув в сторону толстый кожаный занавес, и услышала свист и постукивание крошечных молоточков. Никаких горящих ламп, тонкие полосы света пробивались сквозь щели в деревянных стенах и крыше, образуя яркую решетку, в ней кружились золотые и серебряные пылинки, подхваченные сквозняком. Когда мои глаза привыкли к темноте, эта световая решетка будто растворилась, и я увидела Гидеона. Склонившись над верстаком, он работал стамеской размером со щипчики, которыми я когда-то выщипывала мадонне брови. Гидеон рассматривал свою работу через увеличительные линзы, прикрепленные ко лбу с помощью хитроумного приспособления, а рядом стояла нетронутая тарелка с хлебом и кусочками копченого угря. Еда поблескивала, присыпанная сверху золотой пудрой. Я прокашлялась, внезапно застеснявшись, что отрываю его от работы. Он резко выпрямился, чуть не стукнувшись головой о потолочную балку. Линзы подскочили, затем одна из них соскользнула по глазу и наверняка упала бы, если бы Гидеон не подхватил ее. Развязав кожаный ремешок, крепивший все приспособление к голове, он положил его на скамью. Тыльная сторона его ладони тоже поблескивала золотом, а когда Гидеон улыбнулся мне, то на лице проступили золотые морщины, словно золото забило все поры кожи.

– А, – сказал он, будто меня ждал.

– Мне нужна ваша помощь, – произнесла я.

Гидеон прислонился спиной к верстаку и сложил руки на груди.

– Чем я могу вам помочь?

Он даже не пытался отвести взгляда, когда я полезла в лиф за письмом, которое за время прогулки опустилось довольно низко. Когда моя рука дотронулась до груди, мне вдруг показалось, что это его рука находится там, окрашивая мою кожу золотой пылью, и тихое пламя зажглось внизу живота.

– Что я могу сделать? – со смехом спросил Гидеон.

Я отвернулась, понимая, что зря сюда пришла, мне бы следовало сразу обратиться к донне Лукреции.

– Я нашла вот это, – промолвила я, вытянув письмо за уголок из выреза платья.

Передавая ему послание, я ощутила, что оно согрето моим теплом, а толстый пергамент согнулся, приняв форму тела. Поднеся письмо к лучу света, почти угасшего, Гидеон прочитал его и нахмурился, поджав губы.

– Где вы его нашли?

– Оно выпало из книги Джулио. Я не хотела… просто… – Но как я могла объяснить? Совсем неподходящее время, чтобы рассказывать ему мою историю.

– Лучше бы вам вернуть его на место.

– Но если Джулио задумал… – Я не могла заставить себя произнести это вслух. – И Ферранте. Их нужно остановить. Дон Франческо их использует – вероятно, из-за мадонны или по причине какого-то нового спора, возникшего у него с герцогом. А если заговорщиков поймают, неужели вы думаете, что он их защитит?

– Они его зятья. И как бы там ни было, какое это все имеет отношение ко мне?

– Я помню то, что вы сказали на корабле. Мол, шпионите для донны Изабеллы. Понимаю, это шутка, но если она прислушивается к вашему мнению, вы могли бы намекнуть ей на происходящее, тогда она обратилась бы к дону Франческо и…

– Скорее она отправилась бы прямо к герцогу или кардиналу. А еще ей понадобятся доказательства, она также захочет знать, каким образом ко мне попало письмо.

Об этом я не подумала. Видимо, я вообще ни о чем не подумала, увидев того человека с домашней птицей, напомнившего мне Гидеона с его праздничным гусем.

– Почему бы не пойти к донне Лукреции? Она явно к вам благоволит, а мне она кажется именно той женщиной, которая способна усмирить вражду.

– В последнее время она болеет. Я не хотела ее расстраивать.

– Тогда вы могли бы свалить вину на автора письма, этого самого… – Он заглянул в письмо. – Пио. Просто скажите, что он превратно все истолковал, но…

– Нет! – пронзительно воскликнула я.

Гидеон встревожился, но потом улыбнулся.

– Ага, все-таки у вас есть возлюбленный.

– У меня нет возлюбленного, однако… мне не хотелось бы беспричинно ставить под сомнение благонадежность дона Альберто.

Объяснение, конечно, глупое, но чем я могла оправдать свою заботу о добром имени дона Альберто? Гидеон ни в коем случае не должен был узнать, что я брошенная любовница впавшего в немилость Валентино, мать сына, которого ей не доверили растить. Мне вдруг захотелось, чтобы он расплавил меня в своей печи, словно плохо отлитую безделушку, и превратил во что-нибудь другое. Я боролась с собой, моргала, сглатывала, скрежетала зубами, но так и не сдержала всхлипываний.

Гидеон отошел от верстака и обнял меня.

– Простите, – промолвил он, – мне очень жаль, хотя и не знаю, в чем виноват.

Он такого же роста, как и Чезаре, подумала я, потому что мой висок достает до его ключицы точно так же, как когда-то было с Чезаре, только ткань, к которой прижималась моя щека, была не бархатом, а грубого домашнего плетения и закапана воском. От Гидеона пахло древесным дымом, шерстью и дешевым вином, а не опасно соблазнительным жасмином и страхом других людей. Хороший человек.

– Все в порядке, – сказала я, отстраняя лицо от складок его рубахи.

Я шмыгнула носом. Он вынул из рукава потертый платок и протянул мне. Я высморкалась, а Гидеон рассмеялся:

– Теперь у вас золотой нос

– Признайтесь, вам, наверное, одежду стирают бесплатно, лишь бы прачка могла намыть потом золото?

– Да они в очередь ко мне стоят за моими рубашками. Разве не ясно?

Я потрогала смятый рукав рубашки, которая когда-то, вероятно, была белая. Под тканью рука была теплой, с твердыми мышцами. Приподнявшись на цыпочки, я поцеловала его в губы. Гидеон изумленно отпрянул, заставив меня устыдиться.

– Мне пора, – сказала я. – Вы правы, нужно было просто пойти к донне Лукреции, она все уладила бы. – Наш разговор зашел слишком далеко; я не хотела рисковать, еще раз упомянув дона Альберто Пио. Я повернулась, чтобы уйти.

– Подождите, – попросил он, опуская ладонь на мое плечо. Я напряглась; мимолетное единение, вызванное моими слезами, исчезло, и подобная фамильярность была совершенно не к месту. Гидеон отдернул руку, как от огня. – Вы рыбу ловите?

– Что?

– Рыбалка, – пояснил он. – Пойдемте со мной порыбачить в воскресенье.