Грехи дома Борджа
Шрифт:
– Джем?
– Ты, наверное, помнишь, отец унаследовал принца Джема, когда стал понтификом. А мы детьми пристрастились навещать Джема в его покоях. Знаешь, Виоланта, мы словно попадали в иной мир. Видимо, поэтому нам с Сесаром было там так хорошо, хотя Джему всегда больше нравился Хуан. Там даже воздух был другой. Он круглые сутки жег ладан, но это не был тот холодный, праведный запах, который мы вдыхаем в церкви, а пряный и душный, как солнце в пустыне, где родился Джем. Стульев у него не было, на полу лежали подушки, так что мы усаживались все вместе, брат султана и трое безродных бастардов, и ели сладости. И мы чувствовали себя настоящими цыганами в «кибитке» Джема. Вскоре Джем соблазнил Хуана. Он часто переодевал брата в турецкие одежды, тюрбаны и… трогал его. А нам все казалось ужасно смешным после вина, смешанного с маковым отваром.
Не потому ли мадонна при всей ее набожности всегда спокойно воспринимала наклонности Ферранте?
– Чтобы продлить веселье, мы им подражали. Сесар изображал Джема, а я Хуана. Сесару было восемнадцать лет. Он учился в университете, стал светским человеком, хотя его только что приняли в Священный колледж и заставили выбрить тонзуру. – Донна Лукреция захихикала. – Боже правый, как он ее ненавидел. Все время позволял ей отрасти, за что получал наказание. А меня прочили замуж то за одного, то за другого, и тетушка Адриана провела со мной беседу о долге жены. Хотя долг жены отличается от долга молодой женщины, влюбленной в собственного брата. Поэтому не могу сказать, будто мы не ведали, что творим, или что это не засасывало нас в болото греха, однако нам казалось, что… все правильно. Это был неизбежный конец пути, на который мы ступили с самого рождения.
«Джем позволял нам быть самими собой», – однажды сказал он мне.
– И поэтому он приказал убить Джема.
«Никогда не прощу французам то, что они убили Джема».
– Чезаре? – спросила я.
– Джем умер не от лихорадки. Он вообще никогда не болел.
– Но Чезаре любил Джема.
– Не так сильно, как меня или свою репутацию.
Я попыталась утешиться мыслью, что, по крайней мере, его тело не лгало, он по-настоящему желал меня. Потом я вспомнила его безукоризненную кожу, изящное сложение, красивый обман, с помощью которого это самое тело заразило мое своей болезнью.
– Он справлялся со всем, – продолжила мадонна, – но никогда не умел обуздывать свою ревность.
Когда-то ты ревновала к Санче, обвиняла ее в том, что она моя первая любовь. Ха! Ты моя первая, последняя и единственная любовь, сама знаешь. Ты просто хитришь, правда?
– Он отказался прийти на мою свадьбу. Мою первую свадьбу с Джованни Сфорца.
В то время я был так молод, что принял вожделение за любовь, как это случается у молодых. Но был, наверное, один день, когда я поверил, будто не могу жить без Санчи (вероятно, тот самый, когда она подарила мне белый бархатный костюм. Помнишь?) – день облегчения и отчаяния. Но я всегда знал, что не смог бы жить без тебя. Это неоспоримо, как то, что солнце восходит на востоке, или как то, что у меня по пять пальцев на каждой руке. Это любовь, Лючия, и она не имеет никакого отношения к притворным обморокам, красивым фразочкам или дорогим подаркам. Она проста и глубока, как море, когда на него никто не смотрит .
– Утром он явился ко мне в спальню, когда служанки меня одевали. Я была очень строга. Не позволила ему обнять меня. Мою кожу смазали лимонным соком для отбеливания, и я была липкой. Я сидела в сорочке, приставшей к телу, и смотрела, как он страдает. Но он сказал, что принес мне подарок. – Мадонна взяла в руки филигранную шкатулку, подняла с трудом, будто тяжесть. – Внутри лежал свернутый пергамент, перевязанный косичкой из золотой и медной проволоки. Когда я вынула пергамент, он сказал: «Вот теперь в шкатулке хранится мое сердце, пустое, без тебя». От этих слов я ударилась в слезы и перестала ломаться и кокетничать. Я была в ужасе от Джованни, от отъезда, от потери Сесара. Он меня успокоил. – Она печально рассмеялась. – Всю сутану вымазал лимоном…
– И он сказал, что вы не как тот теленок, не умрете, отделившись друг от друга, да? И разрезал подошвы на ваших бальных туфельках.
– Откуда ты узнала?
– Однажды он со мной честно поговорил, когда был в бреду.
– Мне очень жаль.
– Что было написано на пергаменте?
– Так, ничего особенного, обычные стихи одного каталонского поэта, который нам когда-то нравился.
Я разглядывала разбросанные письма, и из неразборчивых каракуль возникали образы, как иногда они возникают из облаков.
Тут есть одна цыганка… я бы хотел собрать ее песни из воздуха и засушить между картами для тебя как цветы… я просыпался по ночам, чувствуя вкус малины на языке… я должен был рассказать тебе о закате… земля горела от печали расставания… каждый раз, когда я танцую, я танцую с тобой .
Не знаю, прочтет ли кто-нибудь еще эти строки, поймет ли он, что это правда. Я посмотрела на мадонну, сжимавшую пустую шкатулку обеими руками, сложенными так, как делают беременные женщины, охраняя свой живот.
– Расскажите мне о Джованни, – попросила я.
Она заморгала, словно только что очнулась от глубокого сна, и отложила шкатулку в сторону.
– Когда я поняла, что беременна, то отправилась в Сан-Систо. Я знала, что это ребенок Сесара, и даже такой болван, как Сфорца, догадался бы, что ребенок не от него, если бы посчитал до девяти. Мы с ним вполне мирно сосуществовали в Пезаро, но как только вернулись в Рим, все сразу осложнилось. У Сесара появилось прекрасное оправдание разлучить нас, поскольку стало ясно, что наш брак не добился никаких политических целей и понтифик настроен развести нас. Мне хотелось подумать, причем где-нибудь вдалеке от своего семейства. Я увезла с собой одну служанку, Пантасилею, и отказалась общаться с семьей иначе, как через доверенных посыльных. Понтифик обычно присылал Перотто Кальдерона, зная, что я к нему благоволю. Сесар еще больше разозлился и однажды ворвался в монастырь, как лис в курятник, разогнав всех сестер, и обвинил меня в связи с Перотто. Я успокоила его и заставила пройти в дальний конец монастырского сада, где нас не могли услышать. Там я призналась, что беременна и он отец. – Глаза мадонны лучились мягким светом. – Он очень разволновался и стал до смешного заботлив. Пришел в ужас, что накричал на меня. Встревожился, что я прошла такое большое расстояние, начал шуметь по поводу монастырской еды, твердой постели и тысячи подобных глупостей. Еда и постель в Сан-Систо мало чем отличались от того, к чему я привыкла во дворце. – Она озорно улыбнулась. – Сестра Осанна чувствовала бы себя там как дома. Ты знаешь, что я отправила обратно в Мантую эту старую притворщицу? С Изабеллой она найдет общий язык. Я думаю, не назначить ли Фидельму аббатисой в монастырь Святой Екатерины, а фра Рафаэлло сделать их духовным наставником.
На короткий миг в том заброшенном уголке сада, среди паутины и белых бабочек, мы с Сесаром стали обычной влюбленной парой, только что узнавшей, что у них будет первенец. Я ходила счастливой всю ту беременность, думая о нашей любви и той волшебной секунде единения, что зародила новую жизнь внутри меня. Я словно оказалась защищенной панцирем покоя, даже когда погиб Хуан, и Сесар, рыдая, рассказал мне об этом, а потом рассердился на себя и расколотил табурет. Думаю, ему всегда не хватало брата, ведь он постоянно сравнивал себя с ним. Даже когда мне пришлось предстать перед коллегией кардиналов и лгать им насчет моего брака со Сфорца, я не отрывала взгляд от Сесара, заставляя себя верить, будто в зале, кроме нас, никого нет и мое элегантное заявление на самом деле гимн любви моему красивому брату. Мне было примерно столько же, сколько тебе, когда родился Джироламо, поэтому, сама понимаешь, когда я наблюдала, как в твоем животе растет ребенок, когда присутствовала при его рождении, я заново переживала то время. И все свои радости я соизмеряю с той. До сих пор ни одну даже близко нельзя было сравнить, а теперь и подавно.
Мне стало любопытно, а как же второй брак, с герцогом Бишелье, но я сдержалась, понимая, что она и до этого дойдет. Обязательно. Ожидая, что донна Лукреция продолжит свой рассказ, я взяла еще одно письмо Чезаре.
«Я попытался вспомнить минуту, когда был по-настоящему счастлив , – прочитала я, и у меня возникло ощущение, будто он руководит мною оттуда, где сейчас находится, и продолжает разговор длиною в жизнь со своей сестрой. – Думал, найду ее в своих воспоминаниях о тебе, но не нашел. Нам ничего не давалось легко, правда?»