Чтение онлайн

– Звон доспехов при падении с лошади. И не напомнил ли ему этот звон… Я понимала, что он играет. Разумеется, он не проделал весь путь из Рима при полной амуниции. Наверное, остановился недалеко от Непи, чтобы надеть латы. Но частичка души, принадлежавшая ему, ликовала оттого, что он здесь, рядом, распростерся у моих ног и его красивая шевелюра разлилась, как озеро огня. Я тоже опустилась на колени и обняла его, и на секунду мы забыли обо всем. Видимо, мы могли бы остаться там навсегда, в этой старой крепости, спрятавшись от мира, и жить лишь одной любовью.

Мне вдруг захотелось взять руки мадонны в свои, показать, что мы похожи не только внешне, но и мечтаем одинаково.

– Я увела его в свои покои, помогла снять доспехи, чтобы нам никто не мешал. Он подумал… то, что всегда думают мужчины, но я сказала «нет», мне необходимо поговорить с ним о важном деле. Сесар принялся увиливать, настаивая, что хочет принять ванну, тогда я могла бы побеседовать с ним, пока он купается, а заодно вымыть ему голову, потому что я делаю это так, как никто другой. Наполнили ванну. Сесар разделся передо мной, словно был шлюхой, а я клиентом, и его красота при свете огней, окутанная паром, чуть не разбила мне сердце, на что он и рассчитывал. Но на сей раз он меня недооценил. Итак, Сесар тянул время, принимая ванну вполне смиренно, а я мыла ему голову и высказывала то, что давно должна была сказать. Что он зашел слишком далеко, убив Альфонсо, и как бы сильно мы ни любили друг друга, впредь не должны позволять, чтобы нами двигала страсть. Мы должны думать о Джованни, только о Джованни. Я сообщила, что знаю о том, как он с понтификом обсуждал возможность моего следующего брака с Альфонсо д\'Эсте, поэтому сама написала герцогу и заверила его, что во мне он найдет набожную и преданную невестку, для которой воля мужа всегда будет важнее воли отца или брата. Также намекнула в письме, что мое присутствие в Ферраре умерит аппетиты брата на эту территорию, поскольку Феррара при данных обстоятельствах станет его союзником. Я сказала Сесару, что он должен продолжать строить свое государство и мое присутствие в Ферраре укрепит его северную границу и удержит Венецию от вмешательства в его дела до тех пор, пока он не соберет силы, чтобы подчинить ее себе. Однажды наш сын станет королем Италии. Сесара начала бить дрожь. Когда он вышел из ванны, я завернула его в полотенце, будто ребенка, убеждая себя, что его тело под тканью ничего для меня не значит. Я пыталась сделать свое сердце таким же твердым, как те старые камни, что давали нам приют, но у меня не получилось. Думала, что заставлю его тут же уйти, но не устояла перед отмытой дочиста кожей, пахнущей мылом. Поэтому мы… а потом я расчесывала ему волосы, и они сохли у огня, пока не наступила ночь. Когда я проснулась на следующее утро, Сесара уже не было, значит, он все понял. Впредь нам нельзя было думать о нас, лишь о Джованни и том государстве, которое мы для него построим. Теперь ты понимаешь, почему я так разозлилась из-за Урбино? Он действовал опрометчиво, поставив под угрозу наше благополучие. Этим поступком он предал нашу любовь, высмеял все, чем я пожертвовала ради него.

Я молча смотрела на мадонну. Была в этом откровении доля иронии – надо же, великий Валентино, гроза итальянских тиранов и женщин, отдал свое сердце и смиренно подчинился младшей сестренке? Однако ее власть над Чезаре вызвала во мне благоговейный страх. Я перебирала письма, размышляя, следует ли мне считать себя польщенной доверием или обиженной ее полным пренебрежением к моим чувствам.

Рука наткнулась на грубый лоскут, вырезанный из простыни, на котором было выведено чернилами цвета кирпичной пыли несколько слов, заставивших меня принять решение:

Теперь у меня остался только сын, единственное подтверждение того, что было между мной и Чезаре, без посредничества и манипуляций донны Лукреции. Так почему он должен, подобно мне, прожить жизнь на вторых ролях? Я заберу его у дона Альберто и уеду далеко, где имя Борджа ничего не означает. Анджела поможет мне, а донна Лукреция убедится, что это даже к лучшему. У Джованни не останется соперников, претендующих на отцовское наследство.

Я нашла Анджелу в нашей старой комнате в обществе служанки. Они паковали вещи, готовясь к возвращению в Сассуоло. Когда я вошла, она обернулась, прижимая к себе лиф в черно-белую полоску, который я привезла из Непи.

– Дорогая, можно я возьму его себе? Он будет так хорошо смотреться, если… – Слова замерли у нее на языке, стоило ей взглянуть мне в лицо. Отпустив служанку, Анджела произнесла: – Теперь ты знаешь? Она рассказала. А я все думала, когда же она решится… Иди сюда, присядь. Для тебя это так ужасно.

Я стряхнула руку, дергавшую меня за рукав.

– Нет времени. Она ждет, что я приведу Джованни, пока его не уложили спать.

Анджела была ошеломлена, лицо ее побледнело и обострилось при свете свечей, которые чуть не погасли от моего стремительного прихода. Я посмотрела на открытые сундуки и ящики, разбросанные по всей комнате.

– Она ведь ему ничего не скажет?

– Разумеется. Он для нее просто очередной предлог поговорить о Чезаре.

– Ты расстроена. Не торопись. Уверена, при данных обстоятельствах тебе простится, если Джованни ляжет спать позднее.

– Только не пытайся быть добренькой. С этим ты немного опоздала. Ты знала о… них, Чезаре и… Почему ты ничего мне не сообщила? Какая же ты подруга? – Образ Джулио с упавшей на изуродованное лицо светлой прядью, видимо, послужил мне ответом.

– Я пыталась! – крикнула Анджела. – Пыталась тысячу раз, но ты никогда меня не слушала. Была слепой, как тот отвратительный старый пес, во всем, что касалось Чезаре.

– Что ж, теперь я тебя слушаю. Помоги мне вернуть Джироламо. Подскажи, как это сделать, и больше никогда никого из вас я не побеспокою.

С тем же успехом я могла бы попросить ее выкрасть драгоценности мадонны или соблазнить дона Альфонсо.

– Да она убьет тебя, прежде чем позволит забрать его. Ты же не думаешь, что со смертью Чезаре мадонна откажется от своих амбиций на его счет? Отныне она лишь крепче привяжет к себе этих двух мальчишек. У тебя остается одна возможность видеть Джироламо – делать вид, будто ничего не изменилось.

– Нет. Я увезу его. В любом случае она заинтересована в Джованни. Мы с Джироламо просто… исчезнем. – Я вспомнила о письме Гидеона и внезапно сообразила, почему хранила его, несмотря на дерзкий тон и риск. – У меня есть план.

Анджела по-театральному закрыла уши руками.

– Ничего не говори. Не хочу ничего знать.

– Конечно, не хочешь. И никогда не хотела. Доброго тебе пути. Я лягу спать в детской, поэтому утром до твоего отъезда мы не увидимся.

«Следуй за любовью». Даже если этот путь ведет к сомнительным компромиссам, секретам и лжи. И все же как можно следовать за ней, переступив грань, за которой перестаешь быть человеком, ценящим эту любовь? Мариам так и не поняла, прожив скромную жизнь в комнате для прислуги с земляным полом и скудной обстановкой, что любовь требует прежде всего быть правдивым с самим собой.

Сегодня утром мои тюремщики наконец решили, что ничем не рискуют, сняв с меня цепи. Я был прикован к стене с тех пор, как меня сюда привезли – пять или шесть дней назад. Не сойти с ума от боли и неподвижности помогли мне воспоминания о Рождестве, что я провел в Чезене, когда, полный сил, странствовал по горным деревушкам инкогнито и везде бился на кулаках, танцевал, без меры пил их жуткий алкоголь и трахал пышных женщин. Я был счастлив, Лючия, просто безмерно счастлив. Почему? Потому что никто не догадывался, кто я такой.

Я почти все рассказала о том времени, когда служила донне Лукреции Борджа, герцогине Феррарской. Моя жизнь после отъезда из Италии – совсем другая история, и в ней я уже никому не прихожусь матерью или дочерью, служанкой или любовницей. Там я сама по себе. И в этой смеси масок и притворства для нее нет места, поэтому я не стану ее рассказывать.

В один майский день в соборе Феррары прошла заупокойная месса для самого благородного и знаменитого герцога Романьи и Валентинуа, сеньора Франции. Все семейство Эсте, во главе со своими священниками и домочадцами, прошествовало через площадь при ярком солнечном свете, в котором уже угадывалась беспощадность лета. Все были в глубоком трауре, фасады домов украшали черные знамена; даже старик Борсо и рогоносец Никколо стояли обвитые черными ленточками. Лавки закрылись, с колокольни Альберти раздавался похоронный звон, немногочисленные горожане смиренно расступились, сохраняя скептическое молчание. Если бы не глубочайшее горе сестры, ее расцарапанное лицо под плотной вуалью и руки, спрятанные в перчатках, Чезаре покатился бы со смеху.

По настоянию донны Лукреции на мессе присутствовали дети: Камиллу привели две монахини, маленькое серьезное личико и рыжая шевелюра под белым покрывалом послушницы. Дон Альберто Пио с женой предпочли лично доставить в собор Джироламо, а не доверить его наставникам, и он сидел между ними на скамье, сохраняя серьезное выражение лица, а сам щекотал старшую дочь дона Альберто, и та ерзала, сдерживая смех. Я заняла удобное место, откуда могла наблюдать за ним и размышлять, нет, не о его отце, который был моим прошлым, а о будущем. Оно начнется сразу по окончании службы, когда мы снова выйдем на свет.

Как только мадонна сообщила мне, что Джироламо приедет в Феррару на службу, в моей голове сразу родился план. От Фидельмы я узнала о местонахождении Гидеона и написала ему, хотя сомневалась, что он получит мое письмо прежде, чем мы с сыном достигнем берегов Новой Испании. Я анонимно заказала место на корабле, отплывающем из Венеции, действуя через агентов отца. Отослала небольшой багаж, который собиралась взять с собой в новую жизнь, и договорилась о почтовых лошадях, чтобы быстро домчаться до Венеции. Все это было сделано, не вызвав ни у кого ни малейшего подозрения; не зря же я была любовницей Валентино. Теперь оставалось только выждать возможность забрать пожитки сына и увезти его из Феррары, не привлекая внимания. Во дворце царил обычный хаос, вызванный приездом гостей, спорящих по поводу комнат и старшинства и теряющихся в лабиринтах запутанных коридоров. Дело осложнялось тем, что теперь большая часть Торре-Леоне не использовалась, а герцог Альфонсо подарил просторный дворец дона Джулио своему фавориту, Никколо да Корреджо. Я не сомневалась, что вскоре шанс подвернется, если не терять бдительности.

Когда паства умолкла, чтобы выслушать панегирик Ипполито, дочь дона Альберто отплатила за свои страдания, пнув Джироламо в лодыжку. Тот взвыл от боли и дернул девочку за волосы. Ипполито закашлялся и стал перебирать бумаги, прихожане поглядывали на ребятишек. Жена дона Альберто нагнулась к детям и тихо сделала им замечание. Я увидела, что она улыбнулась дочери и погладила кудряшки Джироламо. Он подвинулся ближе и привалился к ней головой, примостив щеку на изгибе ее талии. Она продолжала гладить его по волосам, и через несколько секунд он закрыл глазки и уснул, причмокивая губами.

Ипполито начал говорить, и во время его элегантной, бессмысленной речи, в молчании слушающей, но не слышащей паствы, когда люди размышляют о своем, прикидывая, как долго это все продлится и что они будут есть на обед после службы, я услышала, как мое сердце дало трещину. Мне показалось, это был громкий звук, похожий на то, как ломается лед или горит стекло, поэтому я решила покинуть собор, пока сердце окончательно не разбилось и не отвлекло прихожан. Или разбудило моего ребенка. Я не собиралась бежать. Понимала, что проявляю неуважение, но было бы хуже, если бы я развалилась на кусочки перед всеми этими важными господами, учеными и негоциантами, представителями общества, к которому я не принадлежала ни теперь, ни прежде, зато к нему принадлежал Джироламо. Донна Лукреция позаботилась об этом.