Чтение онлайн

Орфей кивнул, присаживаясь на соседний стул и подперев голову рукой.

— Вполне. Черновикам нужен импульс, чтобы “ожить”.

— Русалка из городских прудов видела его, — произнесла Майра шепотом, как будто боялась, что если повысит голос, то оборвет тонкую ниточку, которая могла привести к разгадке. — Он хотел обменять у нее пальто на жемчуг. Однако сделка не состоялась, а черновики все равно разгуливают по Столице.

Орфей вновь переглянулся с Лукой. Между ними шел какой-то молчаливый диалог — без единого слова, какой бывает только у самых близких друзей, но тишина изрядно нервировала своей неопределенностью.

— Значит, он нашел жемчуг где-то еще. И немного. Материал слишком редкий — русалки не всегда успевают поймать слезы, они быстро растворяются в воде или их уносит течением.

Громогласный рев, оповещающий о приходе истинного хозяина дома номер четыре, заглушил его слова.

Бурбон неторопливо вплыл в кухню, покачивая рыжим хвостом, как победоносным знаменем, пока золотые глаза обшаривали комнату в поисках угощения.

— Проваливай, — посоветовал Орфей коту, щелкая пальцами, и маленький шкафчик над плитой затянуло сизым туманом. — Никакого больше виски. Вина тоже не дам.

Бурбон безалкогольную диету не оценил. Смерил хозяина ледяным взглядом и без предупреждения прыгнул на руки Майре. Весил он килограмм тридцать — упитанный шерстяной ком, тарахтел словно двигатель от старенького грузовика, и острыми когтями впивался в бедро сквозь джинсы, привлекая внимание.

Майра погладила мягкую шерсть, заглянула в золотые глаза. Тепло Бурбона согревало не хуже печки, но одна навязчивая мысль не давала ей покоя.

— У кого-то еще в Столице можно разжиться жемчугом мертвецов? Если с русалкой у него не срослось.

Лука внезапно встрепенулся, подпрыгивая на месте.

— Знаю, у кого жемчуга точно не найдется, — прогнусавил он, отчаянно округляя глаза, словно Орфей и Майра могли и не раскусить его уловку. — У Косы его определенно нет.

Имя выплеснулось за воротник стаканом холодной воды. Коса. Безжалостный голос, ледяной взгляд. Одно только упоминание контрабандистки нагоняло на Майру неподъемную тоску, и в боку закололо остро — напоминание о когтях гуля, что так легко распороли кожу. Рана затянулась, а уязвленная гордость все еще ныла.

Орфей подсказке не обрадовался. Помрачнел, за шкирку стаскивая Бурбона с чужих колен, как будто кот в чем-то провинился, и процедил зло:

— К ней мы не пойдем. Пей свой чай и ложись уже спать, Лука.

Тот попытался возразить, да и Майра нашла бы, что сказать, но Орфей метнул на нее острый взгляд, от которого хотелось свернуться в комок.

— Ты тоже держись от Косы подальше. От нее самой ты ни слова не добьешься, а ее охрана порвет тебя на куски, если ты хоть шаг сделаешь в ту сторону. Разговор окончен.

До конца вечера Орфей игнорировал все вопросы о Косе. Майра надоедала ему, пока Орфей не рявкнул на нее, велев проваливать с кухни. Он даже отпихнул ногой Бурбона, который лез к хозяину за обычной порцией ласки, а затем и вовсе заперся в комнатах наверху. Сквозь перекрытия Майра слышала его сбивчивый голос, как будто чародей спорил с кем-то. С самим собой? Ведь никто ему не отвечал, а потом и вовсе все затихло. Дом номер четыре по Сливовой улице погрузился в тишину, и Майру обуяла скука. За окном все еще бушевала вьюга, не допускающая и мысли сделать шаг за дверь.

Лука дремал у камина в гостиной. Густой ворс ковра скрывал шаги, поэтому Майра подобралась к очагу, не потревожив чуткого сна. Дотронулась до плеча, затаив дыхание, и впилась зубами в нижнюю губу.

Сначала она ощутила только привкус крови на языке — от укуса. А следом — соль.

Лука плачет. Слезы стекают по его лицу, затекают за воротник, но он боится — боится звук или всхлип, потому что тогда Орфею придется еще хуже. Соль остается на его щеках и губах, разъедает ссадины, оставшиеся от тяжелых пощечин учителя.

Орфей здесь же, рядом. Стоит на коленях перед мужчиной без лица, гордо вскинув голову и заложив руки за спину в мнимой покорности. Он юн, моложе, чем сейчас, но в глазах горит та же ярость, которую Майра видела наяву, а не во сне.

— Считаешь, что я плохо учу вас?

Вместо ответа Орфей только стискивает зубы. Черты его лица заостряются, и синяки под глазами становятся четче. Он выглядит изможденным, недоедающим и жутко бледным.

Майра задыхается, разделяя чувства, захлестывающие Луку во сне. У него болит сердце, из груди рвутся рыдания. Он виноват в том, что Орфея наказывают, только он, но даже если он вмешается — ничего не сможет исправить.

А еще ему страшно. Страшно так, что горло перехватывает, а тело сотрясает дрожь при мысли о том, чтобы пойти наперекор учителю и вмешаться.

— Дядя, пожалуйста, — шепчет Лука, пересиливая страх. И тут же кожа на его губах смыкается, срастается, и каждая попытка открыть рот причиняет невыносимые мучения. Дядя забирает у него последнее, что еще осталось — голос. Остальное он давно уже уничтожил.

— Я спрашивал не тебя.

Лука знает, что будет дальше, и крепко зажмуривается. Он трус и ненавидит себя за это. Соль становится все горше.

Голос учителя спокойный, почти равнодушный. Он ровно дышит, барабанит пальцами по столу, где громоздятся древние книги в хрупких переплетах, бумаги с алыми и синими печатями, и горят свечи.

— Не знаю, что внушали тебе твои родители, какими сказками потчевали. Они слабы. Лично я считаю, что самое лучшее обучение — через боль.

Он щелкает пальцами — звук отражается от стен, дробится и оглушает, как бывает только во сне.

А потом Орфей запрокидывает голову.

И кричит.

Когда Майра закончила трапезу, ее едва не вывернуло: желудок жгло, будто она проглотила раскаленный уголек из камина. Губы дрожали, в ушах все еще звенел крик Орфея — такого юного, такого беспомощного. Кто бы ни пытал его, он знал, не только как сделать боль едва выносимой, но и как держать жертву своих безжалостных манипуляций в сознании. Этот сон — тяжелый и муторный — был осколком воспоминаний, облеченным в дрему.