Чтение онлайн

Отель «Балчуг»

Одним из первых вернакуляров, примером буквального совмещения средового подхода и возрождения исторической среды с коммерческими задачами и местным укладом, стал Центр оперного пения Галины Вишневской, проектирование которого началось в 1994 году. «Одетый» в ордерную систему и другие классические детали комплекс имитирует московскую усадьбу. Но «предательские» квартирные корпуса и мансардные этажи – источники обязательной прибыли – превращают здание в карикатуру, помесь усадьбы с многоэтажным общежитием. Новые функциональные требования буквально пристраиваются к концертному залу. В это же время строится храм Христа Спасителя. И хотя он относится к другой группе объектов, с вернакулярами его роднит добавление необходимой функциональности, продиктованной современными городскими требованиями. Поскольку эти требования несомненны и не подлежат обсуждению, в восстановленном храме появляется стилобат с парковкой, мойкой и другими необходимыми сервисами.

Следующий этап развития вернакуляров относится ко второй половине 1990-х и связан с освоением городского пространства. Победивший на выборах в 1996 году Лужков «празднует» свою победу во время 850-летия Москвы. Это не просто юбилей города, это день рождения новой столицы. На передвижных платформах – целый мир предпочтений городской власти вообще и мэра лично в стиле нового московского историзма: гигантские золотые конфетницы, напоминающие царскую корону, ладьи в виде уток, расписанные под хохлому, паланкины с луковичными и шатровыми завершениями, скоморохи, клоуны, витязи, а также персонажи, не поддающиеся идентификации. «Комитет по подготовке к празднованию 850-летия Москвы утвердил сценарий Дня пива… Согласно утвержденному плану, гвоздем программы будет пивной фонтан. Для увеселения любителей приглашены артисты цирка, клоуны, массовики-затейники с аккордеонами и даже настоящий оркестр пожарных». Расцвет Москвы, приветствуемый широкими массами, расценивается как однозначная и единоличная заслуга Лужкова. Произошедшие изменения в столице, безусловно, значительны. Новая Москва – это вечный праздник. Строительство крупных архитектурных комплексов в центре города – это возможность создания изолированных островов, полностью соответствующих праздничному образу Москвы, а для вернакуляров – прекрасная возможность воплотить новые функциональные задачи. На смену пустым пространствам советского города приходит городское пространство нового типа – «торгово-развлекательное». У стен Кремля, на Манежной площади, начинается строительство комплекса «Охотный Ряд». Для Москвы это принципиально новый и по функции, и по стилю тип сооружения. Комплекс на Манежной воплотил лужковское видение идеального городского пространства и все основные элементы вернакуляров. С точки зрения эстетики – это гремучая смесь неточных исторических аллюзий, ярмарочного веселья и неистовой коммерции, гротескно пропагандирующих все ту же московскую эклектику. Правительство Москвы создает пространства для вечных народных гуляний. Ведь народ – главный зритель и главный мотиватор, по крайне мере так его представляет власть. Экстаз веселья разворачивается на фоне балюстрад, медведей, лепнины, лимонада, кулебяк, икон, фонарей, фонтанов, фейерверков. Одновременно со стилем меняется и его автор – мэр Лужков. В 1997 году он, вдохновленный успехами предыдущих лет, начинает борьбу за пост президента. К образу делового и энергичного хозяйственника добавляются масштабные политические амбиции. Темпы освоения Москвы ускоряются, масштабы увеличиваются. Лужков создает новые градостроительные акценты: от многоэтажных офисов и жилых комплексов, утыканных башнями, пирамидами и арками, до скульптуры Петра I и храма Христа Спасителя. Изменения этого периода распространяются, как инфекция, – стремительно и по всем направлениям. Город почти не растет, но уплотняется и обновляется.

Вернакулярный тип отношений проявился не только в архитектуре, но и в подходе к управлению аппаратом чиновников и городским пространством. Главным воплощением этого подхода становится план развития Москвы с характерным названием «Генплан возможностей», созданный в конце 1990-х. Основная задача будущей стратегии – привлечение инвестиций, «обеспечение скоординированных действий субъектов хозяйственной деятельности в новых экономических условиях», то есть тот же коммерческий функционализм, но уже на законодательном уровне. Новый генплан – это прежде всего функциональное зонирование. Ключевая фраза принадлежит главному архитектору Москвы Александру Кузьмину: «А все, что не запрещено, – разрешено, и это дает нам на каждом участке альтернативу».

«Альтернативой» всегда оказывается извлечение прибыли. Разработчики полагают, что привлечение инвестиций – лучший стимул развития, но в отсутствие законодательного регулирования инвестиции в коммерческие проекты одерживают верх над комплексными проектными решениями, учитывающими не только экономические, но и социальные, функциональные, инфраструктурные и другие факторы. Таким образом – коммерческий функционализм закрепляется как основная стратегия развития города.

Последний период развития вернакуляров можно назвать периодом «пламенеющего Лужкова», но не за сходство архитектурных элементов с языками пламени, как это было в стиле «пламенеющая готика», а за радикальность и какое-то отчаяние, которым сопровождались последние архитектурные решения мэра. В 2007 году завершается строительство гостиницы «Ритц-Карлтон» (архитекторы – Мастерская № 22 под руководством А. Меерсона) на месте снесенной «коробки» модернистского «Интуриста». Гостиница, которая в отличие от предшественника пытается вписаться в ансамбль улицы, становится не менее выдающимся объектом: стилизованный исторический фасад совмещен с «остросовременными» деталями – гигантским стеклянным навесом, по масштабу превосходящим не только окружающие его исторические здания, но и всю Тверскую.

В конце правления Лужков перестает быть единоличным творцом и обращается к другим авторам. Это не признание собственной «творческой» немощи (диктовать свое мнение западным архитекторам, безусловно, сложнее, чем полностью подконтрольным Моспроектам), скорее – это потребность иметь солидного партнера, чьи проекты уже покорили мир. Архитектор, работающий в отличном от «игры в классику» и «народных гуляний» стиле, мог бы придать образу мэра необходимую свежесть и актуальность, встроить в современную парадигму, где Россия – часть глобального мира. К тому же это попытка замаскировать очевидный разрыв между новыми молодыми управленцами, получившими MBA в западных бизнес-школах, и простоватым «руководителем-хозяйственником». Однако и проект комплекса «Апельсин» на месте ЦДХ, и «Хрустальный остров» в Нагатинской пойме, как и башню «Россия», ждет «невозведение как положительный момент». Мэр слабеет, приближается конец. Лужков перестает быть автором, творцом, фантазером, но и встроиться в ряды современных «безликих» чиновников ему не удается. Конечно же, ретроактивное шествие вернакуляров будет продолжаться в Москве, и – гораздо дольше – по всей России, но по-настоящему задорными и провокационными они не будут. Место вернакуляров в современной Москве займут глобализированные обмылки – соединение скульптурных, пластичных приемов и легких в монтаже, желательно дешевых материалов, возвещающих победу разума над чувствами.

Фениксы вполне могли бы стать лишь проявлением некоторых черт «лужковского стиля». Но глубинная связь фениксов с процессами трансформации российского общества делает его более самостоятельным и даже мистическим явлением. Преодолевая и критикуя советский опыт, Россия начинает искать вдохновение в предыдущих эпохах – от имперской России до Древней Руси. Происходит попытка возобновления прерванной эволюции, создание непрерывного исторического нарратива. История становится ключевым источником «новых» идей, в том числе и в архитектуре. Одним из первых о возрождении историко-архитектурной среды заговорил архитектор Борис Еремин еще в 1970-х. Однако тогда и речи не было о том, чтобы их реализовать, – мы строили новую Москву, а не старую. «Возрождая – развивать, развивая – возрождать» – вот главный лозунг ереминской концепции «ретроразвития». Сам автор определял «ретроразвитие» как «целенаправленное возрождение утраченных историко-архитектурных ценностей города, позволяющее переосмыслить и скорректировать систему ценностей, сложившуюся в общественном сознании в результате длительного пренебрежения наследием». Эта идеология, безусловно, станет основой истерической любви мэра к «старине», хотя и в его собственной интерпретации. Но в архитектуре это послужит появлению нового, специфического феномена.

Начинается публичное сотрудничество власти и церкви. В архитектуре религиозная идея покаяния воплощается через воссоздание. Первой ласточкой станет собор Казанской иконы Божией Матери, воссозданный в начале 1990-х. Собор отстраивается по сохранившимся обмерам, максимально близко к снесенному в 1936 году оригиналу. Следующий объект, Иверские ворота на Красной площади, также воссоздаются по обмерам, выполненным до сноса. На тот момент максимальная близость к оригиналу – единственно возможный вариант восстановления.

Это первое поколение одного из самых выразительных и претерпевших наиболее радикальные изменения явлений, которые я называю фениксами. В количественном отношении таких сооружений немного, однако их влияние на городскую среду и архитектурное развитие в целом огромно. Возрожденные сооружения станут инструментом в попытке создать новые ценности, новую историю, новую коллективную память. Со временем к культурной утопии «восстановления исторической справедливости» добавится коммерческая составляющая, но осознание того, что строительство и его бюджет – главные двигатели развития городского пространства, приходит с опытом.

Недооцененные прежде возможности «воссоздания» открывает начавшаяся в 1993 году реконструкция Кремля, сильно повлиявшая на второе поколение фениксов. Реконструкция Кремля – это обращение к «России, которую мы потеряли». Интерьер Кремля не претендует на то, чтобы быть памятником, он скорее осваивает сюжет про непрерывность российской истории – «так могло бы быть, если бы не коммунисты». Имитация исторического интерьера закрепляет принципы «новодела».

Реконструкция Кремля, самый выразительный на тот момент новодел эпохи, дает зеленый свет любой аляповатой имитации. Это, по сути, первое серьезное архитектурное высказывание власти, ее видение будущих приоритетов и методов. Главный «евроремонт» страны происходит уже в новых условиях – к середине 1990-х утверждается принцип финансовой целесообразности. Возможность извлечения прибыли из любого типа активности, коммерческий функционализм, сопровождающий любую архитектурную и градостроительную деятельность, кардинальным способом трансформировали идею воссоздания. Фениксы оказываются главными фигурантами дел с «откатами». Строительный бизнес осваивает бюджеты.

Принципы второго поколения фениксов зародились в Кремле, но по-настоящему проявились в возрожденном храме Христа Спасителя. За время его строительства не только меняется главный архитектор, но и вносятся существенные изменения в сам проект: часть белокаменных элементов заменяется бронзовыми и синтетической версией мрамора – «декоративитом», появляется стоянка, поднимающая храм на другую отметку, и другие, далекие от религии помещения, отсутствовавшие в оригинальном проекте. Храм Христа Спасителя становится главным символом мутировавшей идеи воссоздания.

Фениксы первого и второго поколения

В 1996 году под руководством Владимира Ресина «в целях координации деятельности функциональных, отраслевых и штабных органов управления комплекса перспективного развития города» создан Комплекс перспективного развития города при правительстве Москвы, определяющий «приоритетные направления развития города как основы для реализации Генерального плана столицы до 2010 года». В 2000 году он реорганизован в Комплекс архитектуры, строительства, развития и реконструкции города. Так к «развитию» добавилась «реконструкция».

Начало 2000-х можно считать временем появления третьего поколения фениксов. Если в предыдущие годы главной была бескомпромиссная воля власти, подчиненная «высшим» целям, то есть скорейшему преобразованию страны, то теперь уже нельзя просто исполнять волю начальников, проектам требуется обоснование. В словарь московского архитектурного сообщества входит новое словосочетание – «заключение комиссии», решающей, кого казнить, а кого миловать. Приговоренные здания не имеют шансов выжить – они «несовременны».

Некоторые от собственной несовременности даже самовоспламеняются. Появляется формулировка «снос с последующим воссозданием». Теперь здания-фениксы буквально «восстают из пепла» – сразу после пожара или сноса.

Одна из самых ярких историй третьего поколения фениксов – снос и восстановление универмага «Военторг». Еще в 1994 году 60 % акций «Военторга» перешло правительству Москвы, и до 2000 года он пустовал. В 2000-м акции «Военторга» выставляются на продажу на закрытом аукционе. Его новым владельцем становится компания «АСТ» Тельмана Исмаилова, которой принадлежит Черкизовский рынок. Это событие наглядно демонстрирует, что произошло с идеей воссоздания. Владелец самого крупного оптового рынка, то есть одной из самых больших и прибыльных торговых площадей, становится обладателем «старого-заброшенного-без подземной парковки» исторического здания в центре Москвы со своими планировочными сложностями. Руководствуясь принципами современного бизнесмена и главным лозунгом лужковского двадцатилетия, он принимает единственно возможное решение – снести. Но с последующим восстановлением. Две основные идеи лужковкой эры – воссоздание и коммерческий функционализм, активно развивавшиеся в 1990-е и тесно связанные друг с другом, переживают очередную трансформацию. Чтобы соответствовать новым задачам сменившейся власти, необходимо маскироваться. Программа «освоения, реконструкции и развития» успешно реализуется в сносе гостиницы «Москва» и магазина «Военторг».

Четвертое поколение фениксов приходит в конце 2000-х, в эпоху «пламенеющего Лужкова», а потому имеет мистический характер. Оно возрождает не существовавшее. Этот, четвертый, этап дезавуирует саму идею воссоздания, даже в самых ее светлых побуждениях. Первый этап, воплощавший необходимость обращения к истории России, отчасти отвечал реальным запросам, на втором появились «современные требования», третий уничтожал во имя процедуры. Когда все эти элементы соединились, настало время настоящего абсурда. В 2007 году дворцово-парковый комплекс «Царицыно» возрождается таким, каким он никогда не был. Достроив его с помощью безымянных проектировщиков, Лужков сам становится его главным архитектором в полном смысле этого слова. «Новый памятник», нещадно критикуемый историками, реставраторами и другими представителями «научного подхода», стал невероятно популярен среди жителей города: по просьбам горожан с ноября 2007 года он работает круглосуточно. Последний феникс – воссозданный Коломенский дворец, перенесенный в новое место, повернутый на 90 градусов, отлитый из монолита и облицованный деревом, – открылся 4 сентября 2010 года. А 28 сентября Юрий Лужков был отправлен в отставку.

Фениксы возникли из стремления восстановить «историческую справедливость». Какова ценность этих памятников для истории? Будут ли они обречены на вечное перерождение в угоду новым представлениям об «исторической справедливости»? Какой из исторических периодов, запечатленный в фениксах, наиболее важен? Или не важен ни один? Не представляющие ценности, не являющиеся памятниками, фениксы – просто в силу своего масштаба (от храма Христа Спасителя до «Царицыно») – самые противоречивые монументы прошедшего двадцатилетия. И хотя они вряд ли будут признаны историками архитектуры – есть ли лучшие рассказчики истории этого периода?

Главным событием в жизни москвичей за последние двадцать лет стала приватизация. Появление в начале 1990-х частной собственности принципиально изменило взаимоотношения человека с местом его проживания. И хотя горожане стали собственниками квартир, земля под домами осталась в собственности государства, а сами дома – в ведении городских служб. Монетизация квартир и возросшая потребность граждан жить в комфорте привели к строительному буму и появлению самой устойчивой валюты последующих десятилетий – квадратным метрам. Квартира стала основным игроком на рынке благополучия среднестатистического горожанина. В советские времена домостроительные комбинаты работали день и ночь, и квартиры, из которых собирались объемы домов, символизировали индустриальный прорыв страны. В постсоветском государстве многоквартирные дома напоминают биржевые графики – чем выше столбик, тем больше прибыль. В основе строительства новых спальных районов лежат пространственные принципы районов советского периода – свободная планировка, инсоляция и доступность объектов инфраструктуры. Начало панельному строительству в СССР положила речь Хрущева на Всесоюзном совещании строителей 1954 года, в которой он призвал сделать производство панелей для типовых проектов единым стандартизованным процессом. Так появились районы, в которых живет большая часть москвичей. Внешний вид панельных домов должен был перекочевать из социализма в коммунизм и не иметь никаких элементов, отсылающих к досоветской истории. В результате идеальный советский дом вместе с идеальным советским районом перекочевали в идеальное капиталистическое будущее. Скрещивание советского микрорайона с зарождающейся рыночной экономикой привело к появлению архитектурного мутанта. Планировочные принципы советских времен, основанные на идее всеобщего равенства, переместились в новую эпоху без существенных изменений. Разноуровневая пестрая застройка новых спальных районов лишь маскировала отсутствие решений по инфраструктуре и придомовым пространствам. Понятие «качество среды» вообще не рассматривалось, так как не влияло на стоимость квартир: вся среда была более или менее одинаковой. К тому же из старых планировок исчезло все, что не окупалось.

Я называю современные панельные районы массивами – от устойчивого выражения «жилые массивы». Перед застройщиками не стояла задача создания жилых структур. Поэтому жилые массивы в постсоветском обществе становятся просто массивами. Массивами квадратных метров.

Развитие массивов начинается с нового Закона об административно-территориальном делении Москвы (1991), который изменил структуру взаимоотношений горожан и власти. Вместо 30 районов советского времени в Москве появились 10 административных округов, состоявших из округов муниципальных. И префекты, и главы управ получали свои должности по распоряжению мэра Лужкова. Иными словами, московская вертикаль власти была выстроена лет на десять раньше, чем федеральная. Новая двухступенчатая система, по сути, лишала власти органы местного самоуправления. С другой стороны, только она давала возможность осуществлять по-настоящему масштабные проекты – вроде реконструкции кварталов. Такая жесткая иерархия позволяла контролировать как город в целом, так и каждый район в отдельности. Префект обеспечивал связь мэра с подчиненными районами. При этом сами жители районов из процесса управления были исключены. Предоставленные сами себе, они предприняли ряд хаотичных и неконтролируемых действий по освоению неучтенной территории между домами. В отличие от квартир дворы стали «ничейными» (двор не вписывается в масштабы принимаемых городом решений). Население начинает самозахват при помощи набора примитивных механизмов зонирования. Первый и самый простой – шлагбаумы и заборы. Крупные территории делятся на небольшие княжества размером с дом и придомовое пространство, в борьбе за которое возникают конфликты. Те, кто не способен объединиться для возведения преград, прибегают к другим методам. Автовладельцы в качестве главного инструмента захвата используют гараж-ракушку, появившуюся в начале 1990-х благодаря тому, что она подходила под определение «автомобильного тента». Основным типом взаимоотношений между людьми, объединенными общим жильем – многоквартирным домом индустриального типа, оказывается «борьба за машиноместо».

Массивы

Произошедшее в 1991 году укрупнение масштабов подчиняемых территорий приводит к увеличению площадей застройки. Массивы растут вширь. В 1995 году выходит постановление правительства Москвы о городской программе «Жилище», направленное на закрепление новых подходов к освоению территорий под жилую застройку. К 2000 году планируется увеличить жилую площадь до 20–21 квадратных метров на человека, обеспечить квартирами очередников, построить высококачественное жилье. В программе говорится о приоритетном строительстве малоэтажной плотной застройки, выводе до двух миллионов жителей в ближайшее Подмосковье за счет коттеджного строительства, сокращении типового строительства до 5-10 %, ориентации на потребителей среднего и высокого уровня доходов. Из всех заявленных пунктов реализуется только один – увеличение жилой площади. Массивы растут вверх. Появляются новые серии домов, средняя высота которых составляет 16–26 этажей. Один из первых постсоветских районов – Бутово, активно застраивающееся с 1992 года, к 2010-му занимает второе место в Москве по площади застройки и количеству квадратных метров. Идея низкоэтажной застройки будет отчасти реализована только в середине 2000-х, с приходом моды на таунхаусы. Эта попытка скопировать среднестатистический американский район с идеальными семьями выглядит комично на фоне азиатских мотивов многоэтажных башен. Поэтому на рынке недвижимости символизировать новый доступный тип жилья призваны красочные серии из панелей. Растет количество новых серий и их комбинаций. Массивы становятся нарочито разнообразными. В новой Олимпийской деревне (1997–1998) – гордости проектировщиков – использовано 139 разных элементов. Приоритетная гамма новой застройки – светло-зеленая, бежевая, розовая. Популярна отделка «под кирпич» – символ уюта и рукотворности. Живописные кварталы противопоставляются серой советской среде – разнообразие призвано замаскировать их неизменную суть.

Коммерческий функционализм привел к тому, что застройщики массивов с каждым годом все меньше ориентируются на будущих жителей и их комфорт. Проблемы пустот, неосвоенных и не имеющих функционального назначения и статуса территорий остались прежними – их захватывают точно так же, как и «ничейные» земли советских районов. Переосмысление благоустройства (в основном на визуальном уровне) и возвращение инфраструктуры, преимущественно в виде торговых центров, произошло только в конце второго десятилетия лужковской эры и исключительно в экспериментальных проектах. При этом законодательная база, связанная с девелопментом, остается прежней. На рубеже веков массивы выходят на новый этап развития. Создается Московский строительный союз (МСС), состоящий из крупнейших домостроительных комбинатов (ДСК-1, ДСК-2, ДСК-3) и строительно-девелоперских компаний (СУ-155, МСМ-5, МФС-6). С 2002 по 2010 год МСС проинвестировал, построил и ввел в оборот более 50 % всего московского жилья – около 16 млн квадратных метров, 50 % которых – панельное строительство. Это ренессанс панельного строительства. Количество производимых метров неуклонно растет, массивы теснят хрущевские пятиэтажки, замещая своих предков пятикратно увеличенными копиями. Освоив территорию реконструируемых и новых «замкадных» районов, массивы станут основным типом застройки территорий ближнего и дальнего Подмосковья.

Домостроительные комбинаты, утвердившиеся в правах на застройку, начинают создавать новые серии домов. Всего за прошедшие двадцать лет было разработано более 30 новых серий и их комбинаций. «Современная конструкция серии И-155 позволяет формировать из одинаковых блоков совершенно разные жилые дома с разной этажностью, различными планировками квартир и их количеством, количеством подъездов, включая дома башенного типа, и различным внешним видом» – сообщается на сайте производителей панелей группы компании СУ-155. Невиданное разнообразие комбинаций и расцветок дает производителю возможность привлечь современного клиента, что очень важно для утверждения системы ценностей возникающего потребительского общества. Ведь приобретение квартиры – это потребление крупного масштаба. «Благодаря вышеперечисленным особенностям получается индивидуальное лицо у каждого построенного здания». Однако хотя внешние и планировочные характеристики новых серий меняются, среда остается неизменной.