Чтение онлайн

срубить избу, завести при ней малинник и огород с диким луком и

чесноком, сработать булатные ножи и индейские топорики-томагавки, - а

руда в этом крае выпирала из земли прямо под ноги, - его имя туземцы

окружили суеверным почетом, каким окружают лишь великих анкау -

начальников и иаргижей - колдунов.

Ездовые колымские псы, на которых Демид появился среди индейцев,

– они называли этих псов "куч" - волки, в отличие от бродивших около

их жилищ и частенько шедших на мясо полуприрученных мелких собак

"кетль", - очеловечили, если так можно говорить о собаках, безлюдные

просторы внутренней Аляски и стали признаком силы и достатка

индейского жилья. Такие же белые люди, но другого норова, сменившие на

Аляске затерявшихся в глубине времен русских, мало способствовали

дальнейшему процветанию и увеличению числа индейских хижин. Около

золота, обогащавшего белых, красные люди неудержимо вымирали и

вымирают...

Имя Демида докатилось до передовых факторий Гудзоновой компании

на Востоке. Компания прислала к анкау Куликало лазутчика, французского

метиса, с предложением перейти к ней на службу. Ответ Куликалова о

том, что "русские красные люди - Демид уже считал индейцев русскими -

не хотят торговать с вами", не дошел до Гудзоновой компании: на

обратном пути метис безвестно исчез. Кто бы ни убил его, но Гудзонова

компания, готовая, по обыкновению, во всем обвинять русских, в своем

отчете английскому парламенту убийство ее траппера приписала "русским

разбойникам", появившимся на далеком Западе.

За годы, протекшие со дня ухода Куликалова в глубь материка,

буйная полютовская ватага исчезла с лица земли. В Охотске и Иркутске

никто толком не знал, что с ними произошло, и только высадка Шелихова

в 1785 году в Кенайском заливе пролила некоторый свет на загадочные

обстоятельства гибели "Предтечи" и его людей. Шелихов тогда еще

старался найти объяснение, почему его и алеута Василия с таким

враждебным молчанием встретили кенайцы, предупредившие, что некий

Куликало не велел убивать русских, но запретил пускать их в кенайские

земли. А еще позже от индейцев Шелихов услышал о живущем в глубине

страны великом и справедливом русском анкау и могущественном иаргиже

Куликало, который отрекся от своих преступных собратьев по коже и, так

как "шэ" - кровь - у всех людей одна, поселился среди обижаемых

индейцев.

О прошлом Куликалова, еще до встречи с ним, Баранов узнал также

из расспросов индейцев.

– Куликало, - говорили они, - под страхом смерти запретил злому

Кобылю углубляться в страну более чем на два перехода, и когда Кобыль

все же пришел к нам, мы окружили под покровом темноты их ночлег и

перебили ездовых собак. Тогда они испугались и вернулись на берег...

– А людей когда вы зарезали? - допытывался у американцев

научившийся добираться до их мыслей правитель.

– Куликало запретил нам их резать, и мы его слушали, -

рассказывали индейцы, - но за нас отомстила Черная Смерть...* Убивая

нас, она убила злых касяков и наших женщин, что были с ними, и детей

от них, а трех, которые отбились от Черной, задавил голод и цинга. Мы

не хотели спасать им жизнь, чтобы они снова начали убивать нас. (* Так

индейцы северо-западной Америки называли оспу, проникшую к ним с юга

на кораблях испанцев.)

Повесть пятнадцатилетней жизни среди индейцев Куликалов закончил

в один из своих приходов рассказом, как растил он своих детей после

смерти жены, огненноглазой Анки, имя которой носила его дочь.

– Без попа окрестил я дочку по матери Анкой - Анной по-нашему...

Матка от оспы умерла, когда малой Анке лет десять всего было. Николка

на ее руках вырос. Понятливая она, русской крови... "Каиш - отец,

говорит, когда мы к своим пойдем?" Вот я и пришел! - Демид пытливо

глядел на правителя, точно ждал одобрения собственному неожиданному

решению уйти из облюбованной им жизни, отказаться от завоеванной

свободы ради будущей судьбы своих детей.

– Правильно сделал, Демид Софроныч! Негоже человеку зверем лесным

жить. Земля американская благодатная, мы населим ее, промыслы заведем,

дети наши хозяевами в ней будут... Жена твоя от оспы померла, а я Анке

и Николке оспу прищеплю собственноручно,* страха смерти и уродства да

не имут... За этим одним прийти надо было! - убежденно говорил

Баранов, видя встревоженность Демида, не понимавшего еще пользы

оспенной прививки. (* Баранов собственноручно делал противооспенные

прививки присланной из России вакциной.)

Черноглазая Анка и шустрый Николка, зная родной язык русского

отца, с величайшим рвением научали Александра Андреевича и

материнскому своему, индейскому языку.

Баранов учил их русской грамоте, арифметике, развертывал перед

жадным умственным взором лесных жителей правду чудесной науки

географии.

К урокам этим, наполнившим его дом весельем и уютом молодости,

правитель относился с большим прилежанием и шутливой серьезностью.

В суровую, одинокую жизнь Баранова, человека пожилых лет и

трезвого рассудка, с Анкой вошло что-то новое и непонятное, в чем

решительный и строгий правитель не хотел признаваться себе самому. В

молодости Александр Андреевич потерпел какое-то никому неведомое

крушение и разочарование в семейной жизни, оставил жену с двумя детьми

в Каргополе и, посылая им время от времени деньги, никогда о них в

разговоре не вспоминал. В дальнейшей жизни Баранова интерес к женскому

полу был навсегда, казалось, исключен.

Готовясь к завтрашней встрече со свирепым наемником Швеции, в

которой русские люди того времени видели едва ли не главного

противника своим стремлениям к выходу на морские просторы вселенной,