Чтение онлайн

(* Железная болванка до двух пудов весом, которую носили особо опасные

каторжники. Болванка была прикована к железному браслету на руке.)

Но в этот раз Наталья Алексеевна верным сердцем и гордостью жены

Шелихова поняла, что переживает ее муж, и ужаснулась. Убийство Ираклия

в их доме, оставшееся безнаказанным, перевернуло ее мысли о

благостности и законности порядков в государстве. Она любила свою

родину, все свое, родное, русское. Но какие же супостаты правят в этой

родной ей русской земле! Бежать, надо бежать от них, если есть куда

бежать! Ее муж, Григорий Иванович, прав: подальше от этих людей,

творящих беззаконие, - туда, за океан, в Новый Свет, там и свободно и

мирно, там тоже родина, Россия, часть ее, но без лихоимцев и...

Нагелей. Она смотрела на мужа, и слезы застилали ей глаза...

Запрещение плыть в Америку оказалось для Шелихова непереносимым

испытанием. Он удивлялся даже, как это грудная жаба не остановила его

сердце, когда он стоял перед столом подкупной власти. Нет, теперь он

уже не дастся, устоит и в плавание уйдет...

– Подкрепи, Федор Иваныч, лекарствием надежным, чтобы сил

хватило, - сказал Шелихов, приветствуя Сиверса. Впервые в жизни он сам

попросил жену позвать к нему старого лекаря.

– Не волнайтесь, Григорий Иваныч, - добродушно шутил Сиверс,

раскладывая свои травки и корешки для составления подкрепительной

тинктуры. - Сто лет жить будем... Не так страшни шорт, как его

малютки, - переврал, по обыкновению, Сиверс пословицу и нечаянно

придал ей новый смысл.

25 июля 1795 года, в день, назначенный для отъезда в Америку,

купец-мореход Григорий Шелихов отбыл в последнее свое плавание.

Разговор Шелихова с наместником Нагелем не остался тайной для

Ивана Ларионовича Голикова. Голиков несколько дней употребил на то,

чтобы оповестить вояжиров шелиховских компаний об опале Шелихова.

– Попадет Григорий Шелихов на рудники за передержку беглых и

масонов, казну припрячет, ищи тогда с него!
– будил Голиков алчность у

компанионов и тут же разжигал в них купеческое усердие к вере: - Да и

чего от такого человека ждать: в церковь не ходит, затворился с

кержачкой своей и темными людьми в моленной... Предадут их анафеме! В

самом деле, государыня поделила Польшу меж тремя царствами, полячишек

в Сибирь ссылает, а он, видишь, сколько их в компании на службу

подсобрал, патреты государевы писать нанимает... В Америку самых

отчаянных сплавил, а давно ли граф ихний Бейсноска,* русских

перерезавши, с Камчатки бежал? - мешая быль с небылицами, сбивал

Голиков с толку и запугивал людей.
– А из Петербурга и наместник здесь

очень даже приглядываются, кто и с кем в дружбе и товариществе

состоит... (* Под этим именем получил в Сибири известность ссыльный

польский авантюрист граф Мориц Бениовский, в 70-х годах XVIII века

наделавший шуму бегством с Камчатки.)

Самые горластые и самые завистливые противники Шелихова, вроде

Мыльникова, Фереферова, Жиганова, грека купца Калофати и язвительного

отставного прокурора Будищева, давно задумавшие сколотить собственную

компанию, сговорились все вместе явиться к мореходу и потребовать

передачи полноты власти коллегии во главе с Голиковым, а в случае,

если откажется, настоять на возвращении капиталов и выйти из

товарищества.

Всем вместе говорить нельзя, решили они, говорить будет прокурор

Будищев, мундир и ордена которого обеспечивают неприкосновенность...

– Вояжиры твои целой шайкой нагрянули... Отвадить? - спросила

мужа Наталья Алексеевна.

– Зови... в большую горницу... - подумав, сказал Шелихов. Он

решил, что компанионы пришли торопить его с выдачей дивиденда.

– Зачем пожаловали, господа компанионы?
– спросил мореход, войдя

в комнату и оглядывая рассевшихся посетителей. Глаза и бороды всех

были уставлены в пол.

– По поручению здесь присутствующих и отсутствующих пайщиков

говорить буду я, - встал и расправил грудь, украшенную несколькими

орденами, привычный к жестким выступлениям отставной прокурор Будищев.

– Блюдя пользы общественные и государственные, мы решили отринуть

единовластие и пагубное самовольство в распоряжении нашим трудом и

капиталами... Не желаем больше терпеть!

– И в убытках быть!
– не удержался Фереферов.

– Прошу не перебивать, - обернулся к нему прокурор - и снова к

Шелихову: - Долг перед отечеством превыше всего, и мы требуем передачи

дел коллегии, кою выделят пайщики, во главе с почтеннейшим Иваном

Ларионовичем Голиковым... или возвращения капиталов, коим найдем...

– Иваном... Голиковым? - загремел Шелихов, но сдержал себя

непокойно уже спросил: -А сколько паев у тебя, господин прокурор?

– Три...

– А у тебя, Иван Максимыч?
– обратился мореход к Фереферову.

– Дванадесять полных! - огрызнулся тот и добавил: - А какой

прибыток... Слезы! И сколько за крохи эти людей погибает, а расходы

какие...

– Слыхивал я от бродячих по морям английцев, - живо откликнулся

на жалобу Фереферова Шелихов, - что в теплых местах водится зверь

такой, коркодилом прозывается... Он завсегда, когда живность

заглатывает, костями хрумкает, а сам плачет. Я радуюсь большому

промыслу и полагаю, что людей, в Америке на нас хребет гнущих, в

довольствии всяком, отменно хорошо против сибирского обычая содержать

нужно, а вы все, труд их заглатывая, над долей их плачете и меня

спихнуть норовите, чтобы муку затхлую и бушлаты лежалые без