Чтение онлайн

принял?" - а слов, голоса нет у меня... "Вор ты, взять его!" - кричит

Завьялов, а Ираклий, как не в себе, отвечает: "Я никогда вором не был,

и не вам меня взять... Будьте прокляты, предатели!" - и с этим скок в

окно. Завьялов к окну, "держи" кричит, а потом: "Уйдет... стреляй

его!"

Подскочил к окну один какой-то дурной казачишко-бурятин, водит

ружьем, нацеливает... Катенька, как увидела, закричала и хлебницу

деревянную с пирожками в него кинула, а казачишка стрельнул и...

– Убил?
– глухо отозвался Шеихов.

– Дышал Ираклий, когда мы пробились к нему, под кустом

шиповниковым он лежал, под розанами твоими... Не давала я Ираклия со

двора вывести, за Сиверсом погнала, думаю - выходим... Токмо Завьялов

рыкает: "Приказано живым или мертвым взять". А кто приказал, не

сказывает. Меня буряты, мигнул он, за руки держали, плат обронила -

украли, Катеньке ноги оттоптали, а Ираклия... уволокли!

– Ну, а дальше как оно было?
– прохрипел Шелихов.
– Архимандрита

Иоасафа, монахов почему недомекались на помощь призвать?

– Не было их дома. Токмо ты уехал, они все дни и ночи по купцам,

вояжирам твоим, ходили... И что он сделал бы, казенный монах! -

махнула рукой Наталья Алексеевна. - Я к Ивану Алферьевичу на третий

день - Катенька без памяти лежала, я к ней Марфутку с Порумбой

приставила - защиты просить Ираклию пошла... Надеялась - жив он и

страдает у них...

– И чем же он тебе за старую хлеб-соль, за подарки наши помог?

– Не греши, Григорий Иваныч, друг нам истинный Иван Алферьевич,

уйдет он - всплачешься... "Прости, говорит, меня старого, Наталья

Алексеевна, все знаю, и хочешь - казни, хочешь - помилуй, а я и духом

не виноват, все Завьялов своевольно наделал, и я его уж от должности

отрешил и судить буду". Тело убиенного приказал с честью на кладбище

похоронить, протопоп Афанасиев служил, он тебе и место покажет...

"Хорошо любимца вашего помню, - говорит Пиль, - статный, чертил

полезное и уж как легкодушно плясал! Душевно сожалею, но хотел бы, да

не в силах воскресить бессчастного..." С тем и ушла я! Катюшку, живая

она и горе у ней, пожалей и приласкай - месяц всего, как опамятовалась

и благодаря Сиверсу, благодетелю нашему, на ноги стала, - закончила

рассказ Наталья Алексеевна и опустилась на колени перед закопченными

ликами угодников, единственных защитников и утешителей, как она твердо

верила, в человеческом горе.

Шелихов поглядел на жену, вздохнул - знал, как страдает она, - не

стал отрывать ее от молитвы и, осторожно ступая, вышел из моленной.

– У Козлятникова узел развяжу, поеду! - решил он, забыв о

заказанной бане.

Пошел в свою комнату, отбросил крышку открывающегося со

звоном-пением сундука, в котором по купеческому обычаю хранил деньги.

Достал, не считая, горсть серебряных полтинников и выехал со двора с

Никишкой.

Козлятников жил далеко на окраине города, в Слюдяной слободе, за

впадающей в Ангару бурливой речушкой Ушаковкой. Перебрался он на эту

окраину по случаю того, что много лет находился под следствием и счел

за благо не мозолить глаза согражданам своим безбедным существованием.

Страшнее грозовой тучи навис мореход над Козлятниковым,

сочинявшим очередную кляузу для кого-то из своих клиентов-купцов, в

погоне за наживой вечно судившихся между собой. Вдохновение судейский

крючок черпал в стоявшем перед ним штофе водки.

– Рассказывай, всю пакость выкладывай без утайки,- угрожающе-тихо

сказал Шелихов и показал привезенную с собой суковатую дубинку. - Не

то... душу выбью! - рявкнул он вдруг так грозно, что Козлятников,

сразу поняв, зачем приехал к нему мореход, решил сдаться на милость.

– Не задержу, с-слово м-мое к-короткое, - выбивая дробь зубами и

поблескивая злыми хорьковыми глазками, вымолвил Козлятников. - Дело

было перед поездкой моей в столицу. Позвали меня Иван Ларионыч

Голиков, а у него сидел, когда я пришел, Лебедев-Ласточкин...

"Явишься, говорят, к Ивану Акимовичу Жеребцову и скажешь, мол, что

именитый рыльский гражданин и иркутский первой гильдии купец и наш

компанией Гриш... - Козлятников поперхнулся и опасливо поглядел на

морехода, не заметил ли тот его оговорки, - и Америки знаменитый

открыватель Григорий Иваныч Шелихов собирает и передерживает у себя,

творя великий соблазн, масонов и каторжников, за тягчайшие проступки

против величества сосланных. Просим распорядиться и каторжных в места

им приуготованные выдворить..."

Козлятников перевел дух, взглянул на сидевшего в глубокой

задумчивости Шелихова и - прошла первая гроза - гораздо смелее

продолжал:

– И когда в Иркутск господин Кайданов, вам очень даже известный,

приехали и на квартиру к Лебедеву - вы не догадались к себе зазвать -

стали, Иван Андреич напомнил свою жалобу и в подробности рассказал,

как вы старшую дочку за масона, извините, за Резанова, Николая

Петровича, выдали, а вторую, младшенькую, за черкесина кавказского,

повинного в оскорблении величества и вами из Гижиги сюда

вытребованного, отдать собрались. Из Петербурга и пришло сюда

распоряжение, а я, видит бог, тому непричинен, что Завьялов, для

храбрости перепустивши водочки, натворил, и всегда я к семейству

вашему с полным моим уважением...

Козлятников замолк. На него снова нагнали страх непонятные

действия Шелихова, который вдруг тряхнул головой - хватит, мол, с

меня, - вынул из кармана горсть серебра, усмехнулся презрительно и