Чтение онлайн

хотел... Я его с собой вот в Петербург взял показать, каких

верноподданных держава русская в землях Нового Света заиметь может, да

опасаюсь, не кончилась бы бедой подорожная наша...

– На охотника и зверь бежит - на долю морехода все новые авантюры

выпадают, - пошутил кто-то из гостей.

Гаврила же Романович Державин, любивший громы и водопады не

только в поэзии, по достоинству оценил высокий штиль повести морехода,

пренебрегая обильным в ней красноречием, которым и сам в поэтическом

языке пользовался. Завтра об его вечере будет говорить весь высокий

Петербург. Кто знает, может быть, сама государыня-матушка спросит его

с милостивой улыбкой: "Каким это монстром, со всех сторон слышу,

Гаврила Романыч, угощал ты намедни гостей своих?" Вспоминая тут же

пьяную выходку Уитворта, Державин мысленно готовил нужный ответ...

Бабье лицо расплылось в широкой улыбке, как будто он сам был героем

удивительных приключений своего друга и гостя.

И как раз в это время дворецкий Аристарх, которому передали

что-то из толпы дворовых людей, глазевших из-за дверей на господский

пир, почтительно склонился над ухом Державина и стал тому шептать. До

слуха сидевших долетело несколько отрывочных фраз:

– "Смерть вижу, - говорит краснорожий, - позовите хозяина моего

Шелиха". Понятно так, по-нашему говорит... Умираю, мол, скажите... А

потом перья на себя натянул и по-своему, как причитание какое, запел и

сейчас пронзительно поет...

Досадливо морщась, Державин глядел на насторожившегося Шелихова.

Мореход, захваченный воспоминаниями о пережитых опасностях, только

сейчас, к стыду своему, вспомнил о верном Куче, отправленном по

приезде в людскую и так легкомысленно забытом.

– Григорий Иваныч, - отозвался Державин на вопросительно

ожидающий взгляд морехода, - там... краснокожий, слуга твой, к себе

тебя кличет...

Шелихов вскочил, уронив стул, и, не оглянувшись, кинулся к

дверям.

– Мишка, проводи Григория Иваныча в людскую, заблукает в потемках

по переходам нашим, - сказал Державин, направляя вслед Шелихову

шустрого казачка. - Карты нет при нем, и звезд, слава богу, через

потолок в доме еще не видно, - шутил Гаврила Романович, стараясь

шуткой сгладить неприятный конец удавшегося вечера.

– И мы, Гаврила Романыч, и мы пойдем!
– шумно поднялись со всех

сторон подвыпившие гости. - Интересно поглядеть на чудо заморское -

красного человека волчьего рода... Cavaliers, engagez vos dames,* -

весело гуторила хмельная ватага. Ее радушному хозяину и пришлось

возглавить по долгу гостеприимства. Впрочем, Гаврила Романович и сам

любопытствовал взглянуть на пока еще живого американского жителя. (*

Кавалеры, приглашайте своих дам (франц).)

Глава третья

1

Расторопный Аристарх, с несколькими дворовыми, несшими в высоко

поднятых руках тяжелые многосвечные канделябры, оказался впереди

гостей. Через бесконечный лабиринт больших и малых коридоров и сенец,

подымаясь то вверх, то вниз, с шутками, смехом, притворно испуганными

вскриками дам, шумная толпа державинских знатных гостей, из которых

многие несли бокалы и кубки с вином, как будто устремляясь навстречу

приятному и веселому зрелищу, добралась до расположенной в дворовом

флигеле обширной и, надо отдать справедливость дворовым людям, чистой

и прибранной людской.

В глубине комнаты с пристенными скамьями и белыми, выскобленными

до блеска столами, на кровати людской стряпухи Степаниды сидел

необычайного вида и наряда человек. На нем была длинная, ниже живота,

рубаха птичьего пуха с кровавым расплывшимся на груди огромным пятном,

уже засохшим по краям. На голове с иссиня-черными волосами,

заплетенными в мелкие косички, высился убор из стоячих орлиных перьев.

Перья эти были прикреплены к спадавшему с затылка на спину пушистому

волчьему хвосту. Ноги облегали кожаные, отороченные по бокам красной

тесьмой штаны, заправленные в сапоги из оленьего меха. Кожаный

опорожненный мешок, предназначенный для убора, валялся в ногах.

Человек сидел прямо, как струна, уставив взор черных блестящих

глаз куда-то вперед, словно не замечая окруживших его людей и даже

Шелихова, стоявшего рядом с выражением неподдельного горя. Черты

коричнево-красного лица американца казались высеченными из камня, и

только в крыльях ноздрей орлиного носа, придававшего всему его облику

гордое и дикое выраженье, трепетала жизнь.

Вдруг он встал, сделал небольшой шаг вперед и вытянул руку, в

которой зловеще сверкал длинный и узкий отточенный нож. Толпа хмельных

щеголей и нарумяненных красавиц, в высоких, a la Marie Antoinette,

обсыпанных серебряной пудрой прическах, отшатнулась и смешалась с

дворовыми людьми Державина.

Красный человек заговорил гортанным, низким и медленным голосом,

прижимая руку к месту, где билось слабеющее сердце. Окружающие люди,

как завороженные, слушали звуки незнакомого, схожего с клекотом

большой хищной птицы языка. Один Шелихов улавливал смысл заклинаний

умирающего, в которых чувствовался своеобразный ритм песни.

– Я, Куч, волк, атаутл рода кухонтан* - детей Канука,

волка-человека и орлицы морской, - говорю тебе, брат мой, который

всегда делился со мной пищей, огнем и табаком: я вижу открытое небо и

на нем великий Кицук...** Это знак мне - я должен умереть!.. (* Одно