Чтение онлайн

царственной Като* Вольтерова "Магомета", - окликнул поднимавшегося в

сопровождении гайдука Шелихова: (* Интимное имя Екатерины в ее

переписке с Вольтером.)

– Эй, кто там? А-а, это ты, открыватель Америки! Наслышан про

тебя, со всех сторон жужжат... Ну, входи, подымайся бодрее, и пройдем

ко мне... Здесь прохладно что-то, - зябко повел плечами изящный

фаворит, оглядывая в лорнет с ног до головы остановившегося ступенькой

ниже морехода.

Молча стоявший под графским лорнетом, Шелихов еще острее

почувствовал свою отчужденность от этих людей, а гнуть спину перед

ними заставляла судьба. Припомнились простые и суровые, полные

уверенного в себе достоинства фигуры бостонских купцов и английских

шкиперов на вольных просторах океана и у берегов американской земли.

Голова морехода, которой он давно определил гнуться пониже ради

заветной цели, неожиданно поднялась.

Он был поражен роскошью покоев, убранных дворцовой мебелью,

гобеленами и картинами, подаренными Екатериной своему фавориту из того

Эрмитажа, куда доставляла сокровища искусств обширная агентура из всех

уголков Европы, - рубль мужицкой России был тогда в цене.

Зубов привел морехода в комнату, из окна которой подозрительный

фаворит предварительно высматривал всех подъезжавших к его дому. Эта

обширная комната - рабочий кабинет фаворита - была обставлена просто и

даже бедно. У наружной стены между двух окон - огромный стол,

заваленный книгами и бумагами; разбираться в них был приставлен все

тот же Симон Альтести, особо доверенное лицо при Зубове.

Весь левый угол занимал двухэтажный иконостас с неугасимой

лампадой, горевшей перед образом святой великомученицы Екатерины,

работы молодого Боровиковского. Портрет императрицы и образ в

иконостасе поражали сходством Екатерины земной и Екатерины небесной.

Перед иконостасом стоял обтянутый черным сукном узкий аналой, с

псалтирью, развернутой на покаянном псалме царя Давида.

Иконостас Зубова оттенял возвышенный идеализм хозяина и, в

особенности, религиозный пиэтет его пред высокой покровительницей.

Убранство кабинета государыне было прекрасно известно, но она,

конечно, не знала того, что поддерживать вечное пламя в лампаде и

сметать пыль с псалтири относилось к обязанностям того же Альтести.

Над столом, в простенке между окон, висел кусок белого атласа в

витой серебряной раме. Посредине поля, окаймленного гвоздиками и

бутонами роз, незабудковой гладью, были вышиты слова оды,

преподнесенной упоительному красавцу в день его совершеннолетия,

пепиньерками* Смольного для благородно-рожденных девиц монастыря: (*

Выпускницы институтов.)

Monseigneur! Joyau de la patrie,

Pour Votre prosperite nos coeurs sont attendries.*

(* Ваше высочество! Сокровище родины, Вашим преуспеньем восхищены наши

сердца (фращ ).)

Очаровательные ручки, вышивавшие на атласе, не теряли связи с

предметом своих устремлений через того же Альтести. Разбитной грек,

содержавший в Стамбуле "веселый дом", сохранил навык устраивать тайные

свидания девиц со своим высоким патроном.

В ожидании возвращения временщика Альтести валялся, утопая в

подушках, на широкой турецкой софе. Над его головой, увековеченные

кистью Григория Лукича Левицкого в знаменитом групповом портрете

"Воспитанницы Смольного монастыря", красовались, застыв в прощальной

фигуре менуэта, тайные жертвы екатерининского фаворита.

– Опять валялся и пачкал софу... Исчезни, нечистый дух!
– грубо

бросил вскочившему при его появлении клеврету Зубов. Шелихова этот тон

насторожил. Альтести держал себя вчера в державинском доме на равной

ноге с немаловажными особами, а тут - ни тени человеческого

достоинства.

– Почто гоните, ваше сиятельство, - понадоблюсь... А с его

степенством мы очень хорошо знакомы, и дело купца я знаю от

соотечественника моего, Евстратия Деларова, знаю лучше, чем наши

колумбы в Иркутском в нем разбираются по приказчичьим отпискам из

Америки, - как будто безобидным и нарочито простодушным тоном

отозвался Альтести, не трогаясь с места.

Зубов заметил, как мореход удивился, услышав имя Деларова.

Кляузный и трусливый грек Деларов три года управлял поселениями и

делами торговой компании Шелихова на Алеутах и Аляске и только в

прошлом году был заменен новым правителем Александром Андреевичем

Барановым, о даровании которому государственного чина по должности и

для представительства намеревался просить Шелихов.

– Видишь, братец, как обо всем мы осведомлены?
– не упустил Зубов

подхватить вовремя подброшенный догадливым Альтести пузырь для

плавания в американских делах.

Имя Деларова Зубов услыхал впервые. Невежественный, поглощенный

дворцовыми интригами временщик имел самые скудные и сбивчивые

представления о подвигах русских добытчиков и землепроходцев, на утлых

шитиках добиравшихся до самого Нового Света, но высокое положение

обязывает знать и вникать в мельчайшие дела и нужды подданных. К тому

же мореход со своей Америкой набежал в руки, как заяц на охотника, -

нельзя более кстати...

– Выкладывай, купец, товар - Америку свою... Что подойдет и

понравится, все откупим, за деньгами и честью не постоим!
– шутливо,

подделываясь под презираемый в душе "скаредный", как он называл,

русский язык, прощупывал Зубов морехода.

Большой и тяжелый, с потемневшим суровым лицом, стоял Шелихов

перед надменным щуплым юношей, капризно развалившимся на софе. И вдруг