Чтение онлайн

Или сразу военных.

А потому в лоб попёр бы только дурак. Господа революционеры дураками не были.

Первой встрепенулась Тьма. И за нею тотчас Призрак. Эта парочка гуляла по госпиталю, вычищая его от мелких тварей. Раз уж я обещал. Да и Мишка вон каждый день заглядывал. И его тень, поглощая полупереваренные остатки тварей, потихоньку становилась плотнее.

Хотя всё одно выглядела комком тумана.

Главное, что не это. Главное, что Тьма резко отвернулась от щели, в которую нырнула мелкая тварюшка, а потом и вовсе отскочила, разом теряя интерес и к щели, и к твари.

Заклекотал Призрак.

— Готовимся, — сказал я, садясь на кровати. И придремавший было Метелька — а тут и вправду можно было только есть, спать и читать учебник латинской грамматики, принесённый заботливою моей сестрицей.

Ладно, был ещё французского языка.

И геральдики.

Но это ж мелочи.

— Чего? — Метелька книгу с живота снял и под кровать положил аккуратно.

— Того. Что-то сейчас начнётся.

Людей в госпитале сегодня было особенно много. То ли праздник какой, то ли выходной, то ли ещё что. Но вот с самого утра шли и шли.

— Надо предупредить? — Метелька подошёл к окну.

Из него виднелся огрызок то ли парка, то ли сада, с уже зазеленевшей травой да чёрными деревьями.

— Не знаю… предупреди…

Я прикрыл глаза и потянулся к теням. Вопрос был лишь один: кто?

— Скажи… скажи, что это связано с тьмой… что-то… кто-то…

Если они использовали Анчеева, то что помешает провернуть этот фокус снова. Но кто?

Тени спешно спустились в холл.

Пост.

И сонный солдатик, разомлевший на солнце, прислонился к стене. Он откровенно дремал, стоя, как умеют это делать некоторые люди.

Сестра милосердия что-то втолковывала крупной старухе. А рядом крутилась девочка, такая вот, словно сошедшая с открытки, в коротеньком пышном платьице, в бантиках и кружевах.

У второй стены, в тени огромной пальмы, что росла в кадке, пряталась парочка. Кажется, то ли целовались, то ли только собирались. Точнее парень собирался, а вот девица крутилась, то и дело тянула шею, поглядывая, словно выискивая кого-то.

Кто из них?

Казак подкручивал усы и строил глазки пухлой даме, которая хихикала и делала вид, что в целом совершенно не интересует её ни казак, ни его усы…

Кто?

Дети.

Троица выскочила из узкого коридора и с гиканьем, воплями понеслась дальше, едва не сбив седовласую монахиню. Та лишь покачала головой и продолжила свой путь. Она толкала коляску, в которой, скособочившийся и сухой, дремал старик.

А ведь хорошая маскировка, но…

От монахини пахло спиртом и камфорой, и ещё самую малость — ладаном. И я знаю её. Она порой заглядывала, приносила в карманах форменного фартука пастилу.

Хорошая женщина.

И глаза у неё добрые.

Но… кто всё-таки?

Где-то рядом. Совсем рядом. Струна натягивается и мне от этого почти больно. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении. Оно покажет. И подскажет.

Люди, люди…

Юная девушка с толстой косой придерживает под руку усатого мужчину в больничном халате. Отец? Жених? В этом мире не угадаешь наверняка. Но нет, вот появляется дама с корзинкой, по-хозяйски перехватывает больного под вторую руку. А до меня доносится обрывок фразы:

— … пироги вечером скушай обязательно, ты ужасно похудел!

Голос её тонет в визге мальчишек, которые той же толпой несутся обратно, едва не сбивая с ног уже другую монахиню.

Стоп.

Она уклоняется и что-то бросает в спину убежавшим, что-то злое, раздражённое. Но важно не это. Вслед за словами от неё исходит волна тьмы, которая заполоняет коридор. И женщина с корзинкой вдруг замолкает, сама не понимая, почему.

Из приоткрытой двери доносится глухой стон, мучительный такой.

И чей-то нервный голос заводит молитву. Человек верит, а потому тьма спешит убраться, она стекается к ногам этой женщины…

— Метелька, — я не открываю глаз, потому что страшно, что связь оборвётся. — Метелька… одну нашёл.

— Я за него, — Карпа Евстратовича узнаю не сразу. — Кто?

— Женщина. В одежде сестры милосердия, монахини…

Они единственные носят ещё юбки в пол и волосы укрывают. И по платку, по одежде, знающий человек многое скажет. Но я не знающий.

— Средний возраст. Волос не вижу. Скрыты. По лицу, скорее молода… молажавая. Такая… но осторожно. У неё что-то есть. Что-то… оттуда.

Я слышу, как Карп Евстратович передаёт описание и кривлюсь от того, насколько размытым оно вышло. Но что ещё сказать?

Черты лица правильные? Никогда не понимал, какие правильные, а какие нет. Обыкновенные у неё черты лица. И нос обыкновенный. И губы тоже.

Тьма, повинуясь приказу, подбирается ближе.

— Я… — я сглатываю, потому что признаваться в подобном не хочется. Потому что кто его знает, чем это признание обернётся, но и молчать нельзя. — Я могу её убить.

Женщина застывает посреди коридора. И часы вытащила. Мужские.

Женские здесь изящные наручные, а вот мужчины предпочитают кругляши на цепочке, чтоб можно было красиво в нагрудный карман засунуть. И вот на часы эти смотрит неотрывно. И я глазами Тьмы вижу, как шевелятся губы, отсчитывая секунды.

— Тени прикажешь? — Карп Евстратович соображает быстро.

— Да. Скорее всего получится.

— Скорее всего?

— Она ведь не просто так пришла. Она с чем-то пришла. И не факт, что у неё одна игрушка. А тени у меня маленькие.

— Жди.

— Там люди вокруг. Надо… не получится, — я и сам всё понимаю, что не получится. Что она специально встала между двумя палатами. В открытые двери я вижу и ряды кроватей, и людей: больные и их родственники. Ещё пара сестёр милосердия.

Николай Степанович склонился над кем-то в дальнем углу.

А ещё вижу жандармов, которые спешно перекрывают выход на лестницу. Но в коридор не суются.

— Надо… мне там надо, — я решаюсь. Не знаю, сколько осталось времени, но если эта тварь дёрнется, я не стану дожидаться приказа. — А вы…

— А я тебя сопровожу.

Без трёх минут одиннадцать.

На тех круглых часах.

Три минуты… три минуты — это очень много. Это хватит, чтобы дойти до коридора. Я не жандарм и близко не похож. А вот Карп Евстратович накидывает белый халат, отчего сразу преображается.