Чтение онлайн

Жуть…

Днем навестил спасенную цыганку, Френи. Не добавила оптимизма эта встреча.

Бедная девушка выглядит как узник Освенцима. Вес – килограмм тридцать, скелет, обтянутый кожей, волосы начали выпадать, щеки ввалились. В сознание так и не пришла. Бабки, приставленные к ведьмарке, поят ее мясным отваром, приоткрывая плотно сжатые зубы лезвием ножа. После первого раза ее вытошнило какими-то сгустками шерсти, травой и землею. Мне показалось, или я заметил мышиный хвостик? Что едят замурованные в стену? Что пьют, когда хотят прожить подольше? Меня передернуло от таких мыслей…

От долгого сидения в темноте глаза бедняжки воспалились. Разум бродит где-то на грани безумия. Бормочет, скулит. Изредка начинает говорить, но сербки ничего не могут разобрать. Язык – не сербский и не турецкий.

Дрянь дело… Думал, что найду пропуск домой, а, похоже, обрел лишь новую проблему на свою голову. Как дальше все пойдет, не знаю, но уже сейчас мне тяжело объяснить Карабарису, зачем я вожусь с этой цыганкой. Говорю, что «надо», и делаю умное лицо. Надолго ли хватит?

Хорошо, что атаману не до меня. Месть утолена, совесть и горская спесь успокоены. Арамбаши строит планы на ближайший поход. Гайдуки чистят оружие, латают плащи и обувь, сбывают добычу пришлым носатым коробейникам.

Дни провожу за ходьбой по окрестностям. Ноги потихоньку наливаются силой, крепнет спина, зарастает бок. Только кисть левой руки так и не восстановилась. Безымянный и средний палец срослись криво. А может, повреждены сухожилия или еще что. Не могу сжать кулак и все тут! Скрюченная лапа, а не рука!

Карабарис, когда пытается меня подбодрить, шутит, что рука теперь под пистоль хорошо приспособлена. Горькое утешение. Но и оно не верно. Проверял я… Не держит рука тяжелый кремневый пистолет.

В лицо мне стараются не смотреть. Не столько из жалости, сколько из страха. Пробовал разглядеть себя в маленькое зеркальце. Ужаснулся – зубов не хватает, шрамы, багровые рубцы на подбородке, в разведке я прикрываю их накладной бородой. Мирко пошутил, что когда я улыбаюсь, ему становится нехорошо. Не смешно так пошутил – почти жалобно. Мол, не надо пугать без причины. Неприятно…

Вечером оказалось, что братец имел в виду не огнестрельное оружие. Он притянул из чьего-то арсенала узкий кинжал с загнутыми вперед усами и маленькими боковыми защитными колечками. Итальянцы называют такое оружие pistolese. Легкий клинок удобно лежит в левой руке. Его можно спрятать за поясом, метать, благо балансировка позволяет. Вещь!

По моим разгоревшимся глазам Барис понял, что угодил. Пока я восхищался подарком, усатое лицо его оставалось все также деланно невозмутимым, зато веки сощурились. Через бесстрастную черную бездну проступили человеческие черты. Он будто улыбнулся в ответ. Пускай и одними глазами.

В этот момент у меня в груди слегка защемило. Если до этого я воспринимал свое нынешнее положение как часть личины, необходимое дополнение к путешествию домой, то тут остро почувствовал нечто другое. Полузабытое чувство…

В детстве я столько мечтал о брате, что даже став намного взрослее, растеряв багаж невинных грез, как оказалось, этой идеи не выбросил. Теперь же у меня появилась семья. Брат… Человек, которому я могу доверять как себе. От осознания этого пробежал холодок неловкости.

Видимо, эмоции нашли отражение на лице – Барис усмехнулся кончиками губ и потрепал меня по голове.

Чтобы собраться, я подбросил кинжал на ладони и попробовал сделать выпад. Арамбаши скривился:

– Мирко! Поднатаскай ты его… А то, неровен час, себе же живот вспорет.

Старый гайдук хохотнул. Я не обиделся.

Разве на брата можно обижаться?

Чета ушла в горы.

Пока зима не наступила, юнаки стремились сделать запас, потроша карманы осевших в центральной Сербии осман и потурченцев.

Да и неловко стало арамбаши в родной деревне.

По побережью прошел слух о смелом предводителе юнаков, который борется с тиранией озверевших янычар. Освобождение двух рабынь в устах народа обросло кучей подробностей, стало подвигом, в котором гайдуки разгромили целый турецкий караван с невольниками, освобождая последних.

А людям нужны герои…

В селение потянулись ходоки…

Юнаки в большинстве своем всего лишь разбойники со своеобразным кодексом чести. Тут есть привычные понятия хорошего и плохого, есть дань местным особенностям. Но почти всегда главная цель любых юнаков – добыча. Добыча и месть туркам или переметнувшимся к ним своим. Причем, «зипуны [56] » стоят на первом месте.

А тут такой поступок! Да еще и подробности мести купцу Айхану всплыли. Маскарад, паланкин, взрывы, мистическая смерть, предсказанная старцем-колдуном на рынке. Тайна и романтика! Забитому коренному населению не хватало своего «Робин Гуда». И его придумали.

Карабарис – гроза тиранов! Звучит!

Первым на околице появился подпоясанный веревкой старик. Дерюга, едва прикрывавшая тело, казалось, была готова развалиться от дуновения ветра. Ноги путника подгибались, длинная борода тряслась. Он умолял доброго Карабариса освободить его внучка, взятого по девширме в будущие янычары. Детей собрали в Херцег-Нови, в один из домов у здания казармы. Джанкович развел руками, не в силах помочь чужому горю. Старик не отставал.

Через день приехала повозка с двумя крестьянами. Один был отцом, а второй – женихом девушки, которую похитили заезжие турки. То, что невольница уже давно в чьем-то гареме, не смущало просителей. Потянулись еще люди.

Просили выкупить, освободить, отбить, отомстить, покарать. Сербы несли свои горести, жалобы, обиды. Шли сюда как в последнюю инстанцию, как на суд владыки. Приходили те, кто не добился правды в других местах. Те, кто не верил турецкому правосудию. Те, кто не мог сам постоять за себя и своих близких. Те, кто еще верил в лучшее…

Карабарис сбежал.

Собрал отряд, по деревне объявил, что идет в поход и вернется через месяц… И сгинул.

Просители и ходоки обивали порог дома еще недели две.

Выкраденная цыганка никак не приходила в себя. Может, умом тронулась. А может, просто придуривается. Уже и с лежанки встала, из дома вылазит, сама ест, а когда дело доходит до разговора, только хихикает и делает загадочные рожи. Всколоченные грязные волосы, которые она не дает мыть, раскинулись на острых плечиках, лезут на лицо. Тощие ручки нервно мелькают, поблескивают лихорадочным блеском глаза… Но связнного предложения добиться нельзя. Только лопочет что-то непонятное, на своем языке.