Чтение онлайн

Я принюхался. Точно. Тянет лозовачем… Хорош сиделка! Я – за порог, а он к сундуку с выпивкой. Теперь и позудеть вздумал. Но отчитывать старика не тянет. Видно, что от чистого сердца разговор затеял.

– Не хорохорься! Следи за мной. Коли повторять все будешь в точности, глядишь, и живот сбережешь.

– Ты это к чему, Мирко?

Старик долго смотрит на багровое солнце, вздыхает.

– Я ж не всегда в горах овец пас… Было время, у австрияков в войске отслужил свое… Думал, что ума там наберусь, турок погоняю, – старик усмехнулся, помолчал. – У тебя в глазах огонь. Ты в бой хочешь… Думаешь, что зажило все, вернулась сила. Таких… с огнем в глазах, я, знаешь, сколько перевидал? И почти всех схоронил. Не сразу, так после…

У Мирко дрожат руки. Только сейчас заметил.

– Ты не спеши, Петя… На твой век хватит еще супостатов…

Гайдук расчувствовался, рука его дернулась ко мне, потрепать или похлопать по плечу… Удержался дед. Завязку кисета начал перетягивать.

Что можно ответить на такое?

– Угу…

Знал бы ты, дед, в какие я передряги собираюсь.

Так и сидим… Мирко курит длинную глиняную трубку, моргая подслеповатыми старческими глазами на начинающийся закат. К привычному запаху примешивается легкий вишневый аромат – старик любит разбавлять дорогой табак…

Я режу узор на трости… Молчим и перевариваем ужин. Что еще надо мужчине для достойного окончания дня? Разве что пара бокалов холодного пива и… Впрочем, я бы сейчас остановился на пиве…

Утром, после привычной процедуры приема пилюль и притираний, поменяв повязку и намазавшись свежим бальзамом, я иду к спасенной цыганке. Вернее, к дому старого Ивицы, в котором жена его, самая толковая в местной медицине, бабка Ойка, выхаживает юную ведьмарку.

Солнышко только выползло за край гор. На придорожных травах еще лежит роса, в селе свежо. Чистый горный воздух наполняет легкие, вызывая после спертой атмосферы дома настоящее кислородное опьянение. Заливаются в призывных напевах птицы, начинают возиться на своих дворах самые работящие хозяева.

…По спине изредка пробегает холодок от слетающего со склона ветра. Легко и приятно. По-домашнему… Трость в руках сегодня только для форсу. Я бы мог и пистоль оставить в доме, но Мирко будет волноваться, если увидит, что я хожу без оружия. Зачем беспокоить старика?

– Как она? – спрашиваю бабку Ойку.

Старуха рубит отруби для повизгивающего в загоне поросенка. На завалинке у входа степенно сидит дед Ивица. В его руках ножик и незаконченный черенок для лопаты.

Толстенная и не всегда опрятная, бабка очень подвижна для своей комплекции и жизнелюбива. На мой вопрос она машет рукой куда-то за спину и скороговоркой выпаливает:

– Ой, да что тут спрашивать нас. Туда иди – там она.

– Так лучше ей или как?

– Ой, и не спрашивай!

Ойкой ее прозвали давно, очень давно. Именно за эту привычку каждую фразу начинать с любимого восклицания, вставляя его в разговор к месту и не к месту.

Иду за дом. Там, на небольшом взгорке, стоит деревянный лежак со спасенной цыганкой. Френи сидит на краешке, руки ее шарят в траве, на лице блуждает восторженно-глупая улыбка.

– Ты как, красавица?

Девушка не реагирует. Руки по-прежнему шарят в траве, губы тихо бормочут слова незнакомого языка.

Без изменений!

Что же мне с тобой делать-то?

Если без толку такой персонаж будет на шее деревни сидеть, то долго никто ее терпеть не станет. Была бы сестрой чьей, матерью, родственницей дальней – так нет, пришлая! Значит, не своя. Еще и цыганка, вера и то – другая. До гуманизма в этой стране не додумались пока, а жалости в здешних крестьянах – кот наплакал! Выгонят в шею, и иди по жизни, сколько Бог отмерил…

– Давай, милая, подумай. Посмотри на меня, хорошая. Что тебе бабушка про меня говорила? Постарайся вспомнить… Это и мне и тебе надо.

Глупая улыбка. Тощие руки шарят в мокрой от росы траве, выискивая нечто.

– Думай, хорошая. Старайся… Что Бона тебе передавала?

При слове «Бона» глаза безумной на миг принимают осмысленное выражение. Я подбираюсь в ожидании чуда… Но разум в «зеркале души» быстро тает, взгляд стекленеет, уходит за мою спину, в никуда.

Когда я уже решил, что она не обращает на меня никакого внимания, губы цыганки разжались и еле слышно произнесли:

– Турки идут…

Это было так необычно, что против воли обернулся, выискивая глазами тех самых турок. Естественно, никого вокруг не было.

Что это было? Бредит?

Я всматривался в лицо снова замолчавшей Френи добрые пять минут. Но ничего нового там не нашел.

Черт!

… Ищу Ойку. Дедок Ивица все также стругает черенок, его супружница варит на летнем очаге зеленоватую бурду.

– Ты присматривай за ней. Даст Бог, вернется память.

Говорю эти слова убежденным тоном, но старуха в ответ молчит. Она отводит глаза, вздыхает и ниже нагибается над чаном с отрубями. Не верит. Что же – это ее право.

Иду к дому. На подходе попадается Саво. Постреленка послали за водой.

– Привет, тросточка, – шучу с усмешкой.

Саво останавливается. Ведро аккуратно приставлено к ноге, сам нахохлился.

– Дело есть. Ты потом к нам же пойдешь?

Кивает.

– Так вот… Там ты уже все и так видел… А я тебя об услуге одной попрошу.

Как же это объяснить попроще?

– Бабка Ойка не очень верит в то, что к Френи, цыганке младшей, память вернется. А мне эта девчушка очень важна. Очень. Так вот… Поболтайся там сегодня, посмотри, как старуха за больной ухаживает, что дает есть, как лечит. Может, не выздоравливает она не от болезни, а от того, что лечения не видит никакого? Понял?

Опять кивок и тоже молча. Ну, прямо Чингачгук Большой Змей!

Я усмехаюсь.

– Сделаешь аккуратно, я тебя не буду тросточкой называть и детей отучу.

По лицу еле заметно пробегает… радость? Новый кивок выглядит намного энергичней прежнего.

– Беги!

Паренек степенно подымает ведро и медленно идет в сторону дома.

Ну, точно – Чингачгук!

Днем, когда мы с Мирко уже отпрыгали с саблями и разогревали себе вчерашние чевапчичи, колбаски из жареного бараньего фарша, к дому подбежал запыхавшийся Саво. От обычной невозмутимости не осталось и следа.