Грозовой перевал
Шрифт:
Кое закончилось. Что ж, коли разобраться, каждый из нас неизбежно печется о себе, а кроткие и великодушные всего-то лучше оправдывают свое себялюбие, нежели властные; и закончилось сие, когда обстоятельства побудили обоих постичь, что интересы друг друга для них – не наиважнейшее соображенье. В теплый сентябрьский вечер я возвращалась из сада с тяжелой корзиной собранных яблок. Смеркалось, луна выглянула из-за высокой дворовой ограды, и по углам многочисленных пристроек затаились расплывчатые тени. Я сгрузила свое бремя на ступени подле кухонной двери, решив передохнуть, и несколько раз втянула сладкий ласковый воздух; глаза мои были обращены к луне, а спина ко входу, и тут позади меня чей-то голос промолвил: «Нелли, это ты?»
Низким басом произнесены были эти слова и чужеземным тоном; однако имя мое прозвучало знакомым как будто манером. Желая узнать, кто говорит, я обернулась в страхе: двери-то были затворены, и я не заметила, чтобы кто-то приблизился к ступеням. На крыльце что-то шевельнулось; шагнув туда, я различила высокого мужчину в темном наряде, с темным же лицом и волосами. Он боком прислонялся к стене и держался за щеколду, будто намеревался открыть дверь. «Это еще кто? – подумала я. – Господин Эрншо? Да нет. Голос ни капельки не похож».
«Я тут жду уже час, – продолжал он под моим взглядом, – и уже час вокруг все словно мертво. Я не посмел войти. Ты меня не узнаешь? Вглядись – ты же знаешь меня!»
Луна озарила его черты: щеки впалы и наполовину закрыты черными усами с бородою; брови нависшие, глаза посажены глубоко, и их ни с чем не спутаешь. Глаза-то я и припомнила.
«Да вы что?! – воскликнула я, гадая, не визитер ли из иного мира предо мною, и в изумлении всплеснула руками. – Да вы что! вы вернулись? Это правда вы? Правда?»
«Да, Хитклифф, – отвечал он, переведя взгляд с меня на окна, что отражали множество мерцающих лун, но не испускали света изнутри. – Они дома? где она? Нелли, ты мне не рада! не пугайся же так. Она здесь? Говори! Я хочу перемолвиться словом с нею – с твоей хозяйкой. Иди скажи, что ее желает видеть некто из Гиммертона».
«Как она это примет? – не умолкала я. – Как поступит? Такой сюрприз смутил меня – а она вообще рассудка лишится! Да вы и впрямь Хитклифф! Но вы переменились! Нет, это решительно непостижимо. Вы уходили в солдаты?»
«Иди передай мое послание, – нетерпеливо перебил он. – Пока не передашь, меня терзают муки преисподней!»
Он поднял щеколду, и я ступила в дом, однако, подойдя к дверям салона, где сидели господин и госпожа Линтоны, оказалась не в силах сделать более ни шагу. В конце концов я выдумала предлог – спросить, не надо ли им зажечь свечи, – и открыла дверь.
Они сидели рядышком на окне, коего створка распахнута была до самой стены; в окне, позади сада и заросшего зеленого парка, виднелась долина Гиммертона, и почти до самой вершины ее завивалась долгая полоса тумана (вы, вероятно, и сами заметили: там, как минуете церковь, ручей, что бежит от болот, вливается в речку, что течет по глену). Над серебристым маревом вздымалась Громотевичная Гора; впрочем, прежний дом наш оставался незрим – он несколько скособочен на дальний склон. И салон, и насельники его, и сцена пред их взором были замечательно безмятежны. Душа моя противилась данному мне поручению, и я, спросив о свечах, чуть вовсе не ушла, так ни слова и не вымолвив, но, уразумев собственную глупость, принуждена была возвратиться и пробормотать: «Там, мэм, к вам человек из Гиммертона».
«Чего ему надо?» – осведомилась госпожа Линтон.
«Я не спрашивала», – ответила я.
«Ты задвинь портьеры, Нелли, – сказала она, – и неси чай. Я скоро вернусь».
И она вышла; господин Эдгар между тем беспечно поинтересовался, кто пришел.
«Гость нежданный, – отвечала я. – Наш Хитклифф – вы его помните, сэр, он прежде жил у господина Эрншо».
«Как?! этот цыган… пахарь этот? – вскричал он. – Что ж ты не сказала Кэтрин?»
«Тш-ш! не зовите его так, хозяин, – ответила я. – Она ужас как огорчится, коли услышит. Она чуть от горя не умерла, когда он сбежал. Думается мне, как он вернулся, у нее праздник наступил».
Господин Линтон подошел к дальнему окну, что выходило во двор. Раскрыл его и высунулся. Надо полагать, они были прямо под окном, ибо он тотчас вскричал: «Не стой там, голубушка! Введи человека внутрь, если у него дело к тебе». Вскоре я услышала стук щеколды, и Кэтрин взлетела по лестнице, задыхаясь и обезумев; в таком возбуждении, что и радости-то не распознать: взглянуть на лицо – скорей подумаешь, будто ужасная катастрофа приключилась.
«Ах, Эдгар, Эдгар! – пролепетала она, бросившись ему на шею. – Ой, Эдгар, милый мой! Хитклифф вернулся… он вернулся!» – И объятья ее превратились в хватку удава.
«Ну полноте, полноте, – рассердился ее супруг. – Меня-то за что душить? Я и не думал никогда, что он такое расчудесное сокровище. Чего же ради так неистовствовать?»
«Я знаю, что он вам не нравился, – отвечала она, слегка пригасив пламя восторга. – Но ради меня вы должны отныне подружиться. Я позову его в дом?»
«Сюда? – переспросил он. – В салон, к нам?»
«А куда же?» – удивилась она.
Господин Линтон в досаде скривился и предположил, что Хитклиффа сообразнее пригласить в кухню. Госпожа Линтон воззрилась на него насмешливо – не то злилась, не то смеялась над его брезгливостью.
«Нет, – помолчав, промолвила она. – Я в кухне сидеть не могу. Эллен, поставь здесь два стола; один для хозяина и госпожи Изабеллы, раз уж они у нас дворяне, другой – для нас с Хитклиффом, ибо мы низкого происхожденья. Вас это удовлетворит, голубчик? Или разжечь камин в другой комнате? Если так, прикажите. Я побегу за моим гостем. Ах, какая великая радость – боюсь, не обманна ли!»
И госпожа Линтон собралась было снова бежать, однако Эдгар ее удержал.
«Лучше ты пригласи его в дом, – обратился он ко мне. – И, Кэтрин, будьте любезны радоваться, не впадая в абсурд. Незачем всем домочадцам видеть, как вы приветствуете беглого слугу, точно брата родного».
Я сошла вниз и отыскала Хитклиффа у крыльца, где он явно ожидал приглашения войти. Под моим водительством он направился в дом без лишних слов, и я завела его к хозяину с хозяйкой – судя по раскрасневшимся щекам, те успели горячо поспорить. Но хозяйка, едва в дверях возник ее друг, засияла светом иного чувства; кинулась к нему, взяла его за руки и подвела к Линтону, а затем схватила артачащиеся пальцы мужа и впихнула их Хитклиффу в ладонь. Теперь, когда того заливал свет очага и свечей, я еще больше изумилась его преображению. Он вырос крепким, высоким, хорошо сложенным мужчиною; подле него хозяин мой смотрелся хрупким и юным. Держался Хитклифф очень прямо – похоже было, что в армии побывал. Лицо его куда как сильнее повзрослело выраженьем своим и чеканностью черт, нежели облик господина Линтона; былого вырождения не осталось ни следа. Отчасти усмиренная ярость таилась в насупленных бровях и глазах, полыхавших черным огнем, однако ярость эта была укрощена; держался он даже с достоинством и вовсе избавился от грубости, хотя и утонченностью не обзавелся. Эдгар удивлением не уступал, а то и превосходил меня: с минуту он молчал, не в силах подобрать надлежащего обращения к этому, как он выразился, пахарю. Хитклифф выпустил изящную руку моего хозяина и стоял, взирая на него невозмутимо, покуда тот не решил заговорить.
«Присядьте, сэр, – в конце концов произнес Эдгар. – Госпожа Линтон, вспоминая прежние времена, желает, чтобы я принял вас сердечно; меня же, разумеется, тешит любое событье, доставляющее радость ей».
«Как и меня, – отвечал Хитклифф, – особенно если к событию этому я причастен и сам. Я охотно побуду у вас час-другой».
И он сел против Кэтрин, а та сверлила его взглядом, точно боялась, что он испарится, ежели она отведет глаза. На нее он смотрел нечасто – ему хватало редкого взгляда мельком; но всякий раз глаза его все увереннее сверкали неприкрытым упоеньем, кое он черпал из ее упоенья. Оба так были поглощены взаимной радостью, что и не думали смущаться. Чего не скажешь о господине Эдгаре – тот побледнел от чистейшей досады, каковая достигла пика, едва супруга его поднялась, прошлась по ковру, вновь стиснула руки Хитклиффа и засмеялась так, словно тронулась умом.