Чтение онлайн

И он пристально воззрился на предмет беседы, точно на диковинное мерзкое животное – скажем, многоножку из Индий, кою любопытство побуждает разглядывать вопреки отвращенью. Бедняжка такого не стерпела – стремительно побелела, покраснела, унизала ресницы слезами и применила силу своих пальчиков, дабы ослабить твердую хватку Кэтрин; затем, уразумев, что едва ладится отогнуть один невесткин палец, в локоть тут же впивается другой, а разом вырваться не получается, Изабелла прибегла к ногтям, и острота их тотчас украсила руку поимщицы алыми полумесяцами.

«Вот это тигрица! – воскликнула госпожа Линтон, отпустив ее на свободу и от боли тряся рукой. – Уйди, Бога ради, сокрой свою лисью мордочку! Зря ты показала ему когти – ну и очень глупо. Ты что, не понимаешь, к каким выводам он придет? Гляди, Хитклифф! эти орудия тебя и покарают – береги глаза».

«Если они станут грозить мне, я их вырву, – безжалостно сообщил он, когда дверь за Изабеллой затворилась. – Но зачем ты дразнила это существо, Кэти? Ты же неправду говорила, да?»

«Истинную правду, уверяю тебя, – отвечала она. – Она уж которую неделю по тебе тоскует, намедни бредила тобою и обрушила на меня поток оскорблений, когда я, дабы утишить ее восторги, живописала твои изъяны без прикрас. Но забудь об этом; я лишь хотела наказать ее за нахальство, и все. Она мне слишком симпатична, дорогой мой Хитклифф, – я не позволю тебе забрать ее и пожрать заживо».

«А мне она слишком несимпатична – я не стану и пытаться, – отвечал он, – разве что в весьма вампирской манере. Живи я подле этого плакучего воскового личика, до тебя долетали бы дивные слухи, и самый заурядный бы гласил, что я размалевал его белизну всеми цветами радуги, а голубые глаза раз в пару дней перекрашиваю в черный: они отвратительно похожи на Линтоновы».

«Обворожительно! – поправила его Кэтрин. – Голубиные глаза – ангельские!»

«Она ведь наследует брату, да?» – помолчав, спросил Хитклифф.

«Как ни прискорбно, – отвечала Кэтрин. – Милый Боже, пускай полдюжины племянников лишат ее титула! Отвлеки пока свои помыслы от сего предмета; ты слишком склонен желать добра ближнего своего; не забывай, что добро этого ближнего – мое».

«И быть таковым не перестало бы, перейди оно ко мне, – сказал Хитклифф. – Впрочем, Изабелла Линтон, может, и дурочка, но едва ли безумица; говоря кратко, мы внемлем твоему совету и сей предмет оставляем».

Языки их сей предмет оставили, а Кэтрин, думается мне, выбросила его и из головы. Хитклифф же, без сомненья, в тот вечер возвращался к нему нередко. Я видела, как наш гость сам себе улыбается – ухмыляется даже, я бы сказала, – и погружается в зловещие раздумья всякий раз, когда госпоже Линтон выпадает случай выйти из комнаты.

Я решила последить за дальнейшими его шагами. Душою я неизменно льнула к хозяину и выказывала ему предпочтенье перед Кэтрин; и не без причин, думается мне, ибо он был добр, и доверчив, и благороден; она же… нельзя сказать, что она была его противоположностью, однако свобода ее обладала таким разбросом, что веры в ее принципы я питала мало, а сопереживания ее чувствам – и того меньше. Мне мечталось о событии, что мирно избавит от господина Хитклиффа и Громотевичную Гору, и Скворечный Усад, предоставив нам жить, как мы жили до его появленья. Визиты его были нескончаемым кошмаром для меня, и, подозревала я, для моего хозяина тоже. Проживанье Хитклиффа в Громотевичной Горе угнетало так, что и словами не объяснить. Мне мстилось, будто заблудшую овцу, что обитала там, Господь оставил беззаконно бродить, как ей вздумается, а свирепый зверь отрезал ее от стада и теперь крадется, улучая мгновенье, дабы атаковать ее и погубить.

Глава XI

Порой, в одиночестве размышляя о подобных материях, я вскакивала в припадке внезапного ужаса, надевала чепец и спешила посмотреть, как дела на ферме. Совести своей я внушала, что потребно уведомить Хиндли о том, что говорят о его укладе люди; затем же я вспоминала укоренившиеся его дурные привычки и, не питая надежды его облаготворить, робела вновь вступить в унылый сей дом, сомневаясь, выдержу ли я, коли мне там поверят.

Как-то раз, направляясь в Гиммертон, я дала крюка и миновала старые ворота. Было это примерно в то время, до коего я в своей повести и добралась; стоял ясный морозный день, к вечеру поближе, земля была гола, а дорога тверда и суха. Я подошла к камню, где большак по левую руку уводит на пустоши; на грубо обтесанном известняковом столпе с северной стороны вырезано было «Г. Г.», с восточной – «Г.», а с юго-западной – «С. У.». Столп сей указывает путь к Усаду, Горе и деревне. Солнце заливало желтизною серую его макушу, напоминая мне о лете, и уж не знаю почему, но детские чувства тотчас потоком затопили мое сердце. Двадцатью годами ранее мы облюбовали это место с Хиндли. Долго я смотрела на побитый ветрами столп, а нагнувшись, увидела дырку у основанья, еще набитую улиточьими раковинами да камешками, что мы хоронили там с предметами более бренными; и я как наяву узрела друга моего детства, что сидит на пожухшем дерне, – склонил темноволосую костистую голову, куском сланца в маленькой руке поддевает землю. «Бедный Хиндли!» – невольно воскликнула я. И вздрогнула: телесный глаз мой на миг обманулся, уверившись, что дитя подняло голову и взглянуло мне прямо в лицо! Виденье исчезло в мгновение ока; но я сейчас же неодолимо затосковала по Громотевичной Горе. Суеверье побудило меня поддаться порыву: а вдруг он умер! подумала я, – или скоро умрет! – а вдруг это предвестье смерти! Чем ближе я подходила к Горе, тем сильней волновалась, а завидев дом, задрожала всеми членами. Виденье меня опередило: стояло и смотрело на меня сквозь ворота. Вот как я подумала перво-наперво, увидев кареглазого мальчика с локонами, что у эльфа; дитя румяным личиком вжималось в перекладины. Еще поразмыслив, я пришла к заключенью, что предо мною Хэртон – мой Хэртон, и он не слишком переменился со дня, как я оставила его уж десять месяцев тому.

«Боже тебя благослови, деточка! – окликнула я, мигом позабыв глупые страхи. – Хэртон, я Нелли! Нелли, нянька твоя».

Он попятился, чтоб я до него не дотянулась, и подобрал с земли большой камень.

«Я пришла повидаться с твоим отцом, Хэртон», – прибавила я, из его жеста уразумев, что, ежели его воспоминанья и сохранили Нелли, во мне он таковую не признает.

Он поднял снаряд повыше и запустил; я принялась было успокаивать ребенка, но броска не предотвратила; камень ударил по чепцу, а затем малолетние уста с запинками извергли череду проклятий – уж не знаю, понимал ли он, что говорит, только интонации у него были отточенные, а детские черты исказила страшная гримаса злобы. Уверяю вас, сие больше огорчило, нежели рассердило меня. Глотая слезы, я достала из кармана апельсин и протянула дитятке, дабы его умилосердить. Помявшись, он выхватил апельсин у меня из руки, словно боялся, что я подразню его, а затем разочарую. Я показала ему другой, но в руки не дала.

«Кто тебя, дице, научил таким красивым словам? – спросила я. – Викарий?»

«Черт бы побрал викария, да и тебя тоже! Ну-кась дай!» – отвечал он.

«Расскажи-ка, где берешь уроки, – тогда дам, – сказала я. – Кто твой хозяин?»

«Дьявол папаша» – таков был его ответ.

«И чему ты учишься у папаши?» – продолжала я.

Он подпрыгнул за апельсином; я подняла руку повыше.

«Чему он тебя учит?» – спросила я.

«Ничому, – сказал он, – токмо под ногами не путаться. Папаша меня не терпит, я на него ругаюсь».

«Вот оно как! А ругаться на папашу тебя учит дьявол?» – уточнила я.

«Ну… не-е», – протянул он.

«А кто тогда?»

«Хитклифф».

Я спросила, по душе ли ему господин Хитклифф.

«Ну!» – снова отвечал он.

Пожелав узнать, каковы же его резоны для эдакой симпатии, я разобрала лишь: «Не зна, вон папаше возвертает, чего вон мне даст… ругает папашу, что меня ругает. Мол, пущай я делаю, чего мне охота».

«А викарий тебя, выходит, читать и писать не учит?» – упорствовала я.

«Не, сказали, ему… зубы в глотку… забьют, коли порог еще переступит… Хитклифф обещал!»

Я вложила ему в руку апельсин и велела передать отцу, что у садовых ворот его ждет Нелли Дин, хочет переговорить. Он ушел по тропинке в дом, но на пороге возник не Хиндли, а Хитклифф; и тогда я развернулась и побежала по дороге со всех ног, и не останавливалась, покуда не добралась до указательного столба, и перепугалась так, будто гоблина разбудила. История юной госпожи Изабеллы тут, почитай, и ни при чем; разве только после этих дел я решила стоять на страже еще бдительней и уж расстараться, чтоб эдакое дурное влияние не коснулось Усада, пускай даже я, расстроив удовольствия госпожи Линтон, всколыхну в доме бурю.

Вышло так, что, когда Хитклифф вновь нас навестил, юная моя госпожа на дворе кормила голубей. С невесткой она не разговаривала три дня, однако и капризные свои сетованья прекратила, и мы все вздохнули с немалым облегченьем. За Хитклиффом не водилось привычки лишний раз вежливое слово ей сказать – уж это-то я знала. Теперь же, едва ее заметив, он первым делом предусмотрительно окинул взглядом фасад. Я стояла у окна кухни, но попятилась и от его взгляда скрылась. Затем он ступил на двор и что-то сказал; Изабелла как будто смутилась и пожелала уйти; дабы сие предотвратить, он придержал ее за локоть. Она отворотила лицо; он, похоже, что-то спросил, а отвечать ей не хотелось. Еще один поспешный взгляд на дом – и мерзавцу, полагавшему себя незримым, хватило наглости заключить ее в объятья.