Чтение онлайн

Поскольку наутро она не пожелала спуститься к завтраку, я сходила спросить, не принести ли ей чего-нибудь. «Нет!» – царственно отвечала она. Тот же вопрос я задавала в час обеда и чая, а потом и назавтра, и ответ получала тот же. Господин Линтон коротал время в библиотеке и занятьями жены не интересовался. Он час провел за разговором с Изабеллой, в протяжении коего тщился исторгнуть из нее приличествующий случаю ужас относительно ухаживаний Хитклиффа; впрочем, из уклончивых ее ответов никакого вывода он сделать не смог и вынужден был завершить расследование, не добившись удовлетворительных итогов, однако торжественно ее предостерег, что, ежели ей достанет безумия поощрять столь никчемного кавалера, всякие родственные связи между братом и сестрою сим будут отменены.

Глава XII

Пока юная госпожа Линтон хандрила, бродя по саду и парку, неизменно молчала и почти неизменно проливала слезы, брат ее сидел взаперти средь книг, коих не открывал (изнывая, догадывалась я, от неотступной и неотчетливой надежды, что Кэтрин, раскаявшись в своих поступках, явится просить прощенья и добиваться мира), а сама она неуступчиво постилась, полагая, вероятно, что за каждою трапезой Эдгар готов разрыдаться, видя отсутствие супруги, и только гордость не дозволяет ему броситься к ее ногам, – я хлопотала себе по дому, убежденная, что в стенах Усада осталась лишь одна разумная душа, и обитает она в моем теле. Я не растрачивала утешений на юную госпожу, а на хозяйку – увещаний, и вздохи хозяина, жаждавшего услышать имя своей возлюбленной, раз уж нельзя услыхать ее голос, пропускала мимо ушей. Я решительно сказала себе, что пускай они справляются как хотят; и хотя длилось все это утомительно долго, в конце концов слабо забрезжил рассвет – так мне примстилось перво-наперво, и я возрадовалась.

На третий день госпожа Линтон отперла дверь; допив воду из кувшина и графина, она возжелала пополнения запасов и миски каши, ибо сочла, что умирает. Я же сочла, что эти речи предназначены для ушей Эдгара; сама я ни во что подобное не верила, посему делиться ни с кем не стала, а хозяйке принесла чаю и тостов. Она с аппетитом поела и попила, а затем вновь откинулась на подушку, стиснула кулаки и застонала. «Ох, я умру, – воскликнула она, – раз я всем безразлична! Напрасно я ела. – Она вдоволь помолчала, а потом я услышала, как она шепчет: – Нет, я не умру… он будет только рад… он ничуть не любит меня… он не станет по мне тосковать!»

«Вы чего-то хотели, мэм?» – спросила я, внешне сохраняя невозмутимость, невзирая на мертвенный ее облик и странную аффектацию.

«Как там этот снулый человек? – осведомилась она, откидывая с изможденного лица густые локоны. – Впал в летаргию или уже умер?»

«Ни то и ни это, – отвечала я, – ежели вы про господина Линтона. Он, мне думается, в сносном здравии, хотя труды занимают его, пожалуй, чрезмерно; он постоянно сидит средь своих книг, ибо иного общества лишен».

Я бы не говорила так, кабы доподлинно уразумела ее состоянье, однако не могла отделаться от мысли, что расстройство свое она отчасти разыгрывает.

«Средь своих книг! – вскричала она в замешательстве. – А я умираю! Я на краю могилы! Боже мой! а он знает, как я переменилась? – продолжала она, глядя на себя в зеркало, что висело на стене против постели. – И это Кэтрин Линтон? Он воображает, будто я в дурном расположении духа – притворяюсь, быть может. Ты не могла бы сообщить ему, что все это смертельно серьезно? Нелли, если еще не поздно, я, едва узнав, каковы его чувства, сделаю свой выбор: немедля умру с голоду – а это не кара, если сердца у него нет, – либо поправлюсь и уеду из страны. Ты сейчас правду мне говоришь? Взвесь свои слова и ответь. Ему и в самом деле столь безразлично, выживу ли я?»

«Да что вы, мэм, – сказала я, – хозяин и знать не знает, что вы спятили; и, разумеется, он не боится, что вы уморите себя голодом».

«Ты так полагаешь? А ты не можешь ему передать, что уморю? – ответила она. – Убеди его; выскажись чистосердечно – скажи, что ты убеждена в этом сама!»

«Нет, госпожа Линтон, – заметила я, – вы забываете, что нынче вечером вы откушали с аппетитом, а завтра польза на вас скажется».

«Будь я уверена, что это его убьет, – перебила она меня, – я безотлагательно бы себя убила! За три эти ужасные ночи я не сомкнула глаз – ах, как я терзалась! Меня посещали видения, Нелли! Но я уже подозреваю, что ты не питаешь ко мне приязни. Как это странно! Я думала, никак невозможно всем не любить меня, пусть даже они презирают и ненавидят друг друга. Но за считаные часы все обернулись врагами; ни малейших сомнений у меня в том нет; все вокруг. Как страшно встретить смерть в окружении равнодушных лиц! Изабелла в страхе и отвращении боится ступить в комнату: о ужас – смотреть, как умирает Кэтрин! А Эдгар чопорно стоит и ждет, когда все закончится, а после возносит благодарственные молитвы Господу за то, что вернул покой в дом, и возвращается к своим книгам! Что, во имя всего способного чувствовать, он там делает со своими книгами, когда я тут умираю?!»

Она никак не могла снести внушенную мною мысль о том, что господин Линтон предался философическому смиренью. Мечась в постели, она лихорадочное свое смятение разожгла до безумия и зубами впилась в подушку; затем поднялась, вся горя, и пожелала, чтоб я растворила окно. На дворе стояла середина зимы, дул крепкий ветер с северо-востока, и я возражала. И переменчивые гримасы ее, и перепады ее настроения уже страшно меня пугали, и я припомнила ее предыдущую болезнь, а также запрет доктора ей перечить. Минуту назад она яростно билась; теперь же, опершись на локоть и не замечая моего отказа ей повиноваться, она по-детски забавлялась, вытаскивая перья из прорех в подушке и раскладывая их на простыне по видам; разум ее обратился к другим материям.

«Вот это индюшка, – себе под нос бормотала она, – а это кряква, а это голубь. Вот оно что, подушки набивают голубиным пером – не диво, что я не могу умереть! Надо сбросить ее на пол, когда лягу. А вот самец куропатки; а это – его я узнаю из тысячи – это чибис. Красивая птица; кружил у нас над головами на болотах. Хотел вернуться в гнездо, ибо холмов коснулись тучи, и он почуял дождь. Это перо нашли на пустоши, а птицу не подстрелили; зимою мы видели гнездо, полное скелетиков. Хитклифф поставил над ним ловушку, и взрослые птицы не смели спуститься. После я взяла с него слово, что он никогда не подстрелит чибиса, и он их не стрелял. Да, а вот еще! Он подстрелил моих чибисов, Нелли? Нет ли здесь красноты? Дай-ка я посмотрю».

«Прекратите это ребячество! – перебила я, отняв подушку и перевернув ее прорехами к матрасу, ибо Кэтрин выгребала из нее содержимое горстями. – Лягте и закройте глаза; вы бредите. Ну что за неурядь! Пух теперь летает, будто снег пошел».

Я ходила туда-сюда по комнате и его собирала.

«Я, Нелли, – как во сне продолжала Кэтрин, – вижу тебя старухою; волосы твои седы, а плечи согбенны. Эта постель – Пещера Фей под Пенистонскими скалами; ты напасаешь чертовы пальцы, хочешь порчу навести на наших телиц, а когда я подхожу, прикидываешься, будто это просто клочья шерсти. Вот к чему придешь ты полсотни лет спустя; я ведь знаю, что ныне ты не такова. Я не брежу, ты ошибаешься, иначе я бы и впрямь поверила, будто ты – иссохшая карга, и впрямь поверила, будто я под Пенистонскими скалами; однако я знаю, что сейчас ночь, а на столе горят две свечи, и черный шкап блестит, точно гагат».

«Черный шкап? Это где у нас черный шкап? – спросила я. – Вы спите и во сне разговариваете!»

«У стены стоит, где всегда стоял, – отвечала она. – Он, впрочем, и в самом деле странный – я вижу в нем лицо!»

«У вас тут нету шкапа и не было отродясь», – сказала я, снова присев и забрав подхватом полог, чтобы сподручнее было смотреть на хозяйку.

«А ты лица не видишь?» – спросила она, серьезно глядя в зеркало.

И как бы я ни спорила, никак не ладилось ее уверить, что лицо это – ее собственное; посему я поднялась и занавесила зеркало платком.

«И все равно оно там! – в страхе упрямо вскричала она. – И шевелится. Кто это? Надеюсь, оно не вылезет, когда уйдешь ты! Ой, Нелли, в этой комнате обитают призраки! Я боюсь тут быть одна!»

Я взяла ее за руку и велела опамятоваться, ибо тело ее одна за другой сотрясали судороги, и она все вглядывалась туда, где было стекло.

«Там никого нет! – твердила я. – Это были вы, госпожа Линтон; совсем недавно вы это понимали».

«Я! – ахнула она. – А часы бьют полночь! Выходит, правда! о ужас!»