Чтение онлайн

Из Интернета сегодня узнаю, что жизнь свою закончил наш земляк Хадзько в Тифлисе, здесь же похоронен на Петропавловском кладбище. Надо было бы отыскать это место в мой следующий приезд на мою вторую родину…

Я вернулся после "вознесения" в небо над Кавказом с каким-то другим ощущением себя, другим человеком, словно я стал яснее видеть или стал замечать то, на что и не обращал ранее внимания. Институт показался мне другим, какое-то другое в нем настроение, много новых людей, новых сотрудников, мало приятных лиц среди них. Или я не замечал чего-то в последнее время, слишком был занят своими делами, мыслями? Или так был ограничен сложившийся круг моих друзей в институте теми, с кем я уже десяток лет вместе делал "общее дело"? А новые люди заставили меня по-новому взглянуть на окружающую меня обстановку, которая перестала мне нравиться. Слишком много в институте появилось "шелухи". Стали ходить по коридорам какие-то странные личности — "пчеловоды-кибернетики", специалисты по новым видам продуктов питания, которые собирались "накормить все человечество", телепаты, йоги, жены и дети высокопоставленных чиновников, не имеющие никакого отношения ни к кибернетике, ни к науке в целом, ни к какой-либо другой положительной деятельности. Становилось немного не по себе. Институт терял на моих глазах свое направление и до того достаточно расплывчатое, но вектор движения всегда был направлен в "правильную сторону", так мне казалось. А тут я как будто увидел его в другом ракурсе, по другому освещенным. Мне многое перестало нравиться в "моем" институте, именно "моем" — по другому я и не мог воспринимать институт, где мы, в самом начале очень небольшой коллектив, все сделали своими руками за эти годы.

Я почувствовал себя на льдине оторвавшейся от айсберга, который стихия уносила все дальше. Не спасала и обычная мысль в такие моменты, что "все образуется". Мое положение было вроде бы стабильное, команда увеличивалась, дали дополнительные ставки моему подразделению, достраивалось новое, громадное здание Инститтута, в которое через несколько лет мы все должны были переехать. Но появилось чувство тревоги, почти все время подступающее ко мне. Я как-будто увидел во сне гибель всего нашего общего дела, на которое ушло четырнадцать лет.

Может быть, все дело было во мне самом, но что?

Алик Гачечиладзе со своими бесконечными идеями заняться новыми экспериментами, на этот раз с морскими животными, с построением дельфинария в Батуми и лечением рака новыми биологическими средствами, собирался переезжать в Поти, в место впадения Риони в Черное море, куда пришли много тысяч лет назад аргонавты на своей ладье. Он нашел деньги в нашем отечественном военно-морском ведомстве и стал вербовать сторонников на работы в новом отделении института. Мы в последнее время немного отошли друг от друга, хотя он мне был по-прежнему нужен. Я стал колебаться, но не видел в его затее научной рациональности, а романтика новых научных горизонтов стала ослабевать.

Жорка Селезнев уже давно был в Питере, оканчивал консерваторию и ждал распределения. Самые мои верные друзья исчезали вокруг меня поодиночке. "Уходят, уходят, уходят друзья, одни в никуда…" — да, как никогда остро, я чувствовал образовавшуюся вокруг пустоту. "Тылы обнажились", новые знакомые и родственники не становились необходимой мне поддержкой, наоборот, они были мне совершенно чужды по своим взглядам, привычкам. Или я был для них чужаком.

К концу года стало ясно, что надо что-то делать, браться за свои собственные дела, определять дальнейшую жизнь. Работа моей группы получила хорошую оценку и группа была преобразована в лабораторию N 8, без открытого наименования, так как основные работы проводились по закрытой тематике. Меня назначили без защиты кандидатской диссертации заведующим этой лабораторией, заработок увеличился. То есть работа шла нормально, договора заключались с солидными "конторами", как правило, имеющими закрытый характер, вроде Радиотехнического института академика Минца. Финансирование было открыто по нескольким темам, где я был научным руководителем, но все могло в любой момент застопориться, так как наш институт был в структуре Академии Наук, и все этапы прохождения по путям академической иерархии были в крайней степени "бюрократизированы" в советской науке. Это означало, что мне надо было обязательно форсировать защиту диссертации, "остепеняться", проходить процедуры выборов, голосования и тому подобных ритуалов "Ученого совета" академического института со всеми еще более многочисленными, но необходимыми техническими деталями.

Сегодня это смешно, но главная заминка для меня лично была в том, что у меня тогда не было собственной пишущей машинки, чтобы иметь возможность дома "накатать" основной текст диссертации. Далее еще надо было "пропустить" мою работу через "первый отдел", в силу ее секретности, что тоже было не просто — у меня такой почерк, какой бывает только у врачей, выписывающих рецепт, — наследственность проявляется, — через несколько дней уже не могу разобрать, что написал в своих "пронумерованных и прошнурованных" блокнотах, хранящихся у "секретчика".

Пишущая машинка в то время представляла почти недостижимую мечту. Советские пишущие машинки, как и все другие, связанные с точной механикой, механизмы, приборы и оборудование, обычно не работали, а если и работали, то недолго и их ремонт занимал больше времени, чем сама работа на них. Импортную машинку достать было невозможно. Кроме того, с точки зрения вездесущих "органов", машинки являлись "средством размножения антисоветской литературы", что было истинной правдой. Перепечатанные с помощью пишущей машинки на папиросной бумаге, чтобы можно было одновременно сделать как можно больше копий, разные "самиздатовские" материалы, были в домашних библиотеках у всех порядочных людей. Материалы были разные — от статьи Амальрика "Доживет ли Советский Союз до 1984 года" до стихов Пастернака, запрещенных после получения им Нобелевской премии. Поэтому машинки на работе были под строгим контролем 1-го отдела, а в воскресные и праздничные дни закрывались во всех комнатах лично начальником первого отдела, каким-нибудь "заслуженным чекистом" на пенсии, и двери опечатывались, так что взять, например, свою лабораторную машинку на выходные домой я не мог. Как всегда, выручили друзья — Алик мне отдал на время свою "Оптиму".

Своего материала было у меня много, все-таки за последние годы я немало сделал, попал в серьезные "спецотчеты" (например, Эскизный проект по системе ЛК — "Лунник"), получил несколько авторских свидетельств, к сожалению, тоже по закрытой тематике, что определяло выбор стратегии будущей защиты.

Конечно, работы по "Луннику", или по программе Л-1 (облет Луны) в СССР уже несколько лет были свернуты, потеряли экономическую поддержку, а политически были не интересны руководству, после нескольких запусков на Луну американских экипажей. Однако, в нашей стране никто, кроме узкого круг лиц, не знал ни о нашем отставании, ни об успехах США. Весь мир, кроме СССР, видел телевизионные репортажи запуска, полета и высадку на Луну американских астронавтов. В нашей стране телевизионные записи этого исторического события демонстрировались для узкого круга лиц, имеющих допуск к секретным работам.

Я в эти дни находился в командировке в ЦНИИ-45, где к просмотру видеофильма о полете "Аполлона-11" были допущены только руководители подразделений, обычно в чине полковника, не ниже. Обсуждение "полета на Луну", как и книга Солженицина "Раковый корпус", проходило по-прежнему на кухнях в Советской стране. Пресса, радио и телевидение СССР глухо молчало, советский человек не должен был видеть, как Армстронг ступил на Луну, и не должен был слышать, что он сказал при этом. Уж все постарались, чтобы "большой шаг человечества" не смущал слабые умы нашего гражданина в его эйфории "космическими достижениями родины".

В стране до этих пор по-прежнему гордились первым "запуском советского человека в космос", но практически никто не знал о том, что уже через три недели после Гагарина в космосе побывал американский астронавт Шепард, и еще через два месяца с небольшим — астронавт Гриссом.

К концу 60-х мы безнадежно, а если честно сказать, то навсегда, отстали в этой гонке. Достаточно знать, что к "лунному" полету "Аполлона-11" астронавты США дважды облетели Луну и более двух месяцев провели в космических полетах разной сложности и назначения, работая на перспективу завоевания Луны.

14 раз стартовали американские корабли в космос за три последних года до полета на Луну и только четыре раза — советские. В 1966 году не было выполнено ни одного космического старта в СССР. В 1967 только один, который завершился трагически — гибелью космонавта Комарова. В 1969 слетал на трое суток в космос полковник Георгий Береговой, ставший через три дня после полета на КК "Союз-3" генералом, а еще через день дважды Героем Советского Союза. Хотя нам было известно, что программа полета фактически сорвалась, так как основную задачу полёта — стыковку с беспилотным КК "Союз-2", выполнить не удалось. Вся программа ручного пилотирования и стыковки была провалена, а вскоре и свернута. А в это же время космический корабль "Аполлон-8" с тремя астронавтами на борту сделал 10 оборотов вокруг Луны и благополучно вернулся на Землю.

Но нет худа, без добра — тысячи гражданских специалистов, привлеченные военными к проектам в ракетно-космической отрасли, все же смогли отдышаться за эти несколько провальных лет и реализовать, как и я, свой труд хотя бы в виде диссертаций.

Я думаю, что финансовый счет для реализации советской программы шел на многие миллиарды, советская власть денег не считала, раз денежный вал докатился и до Грузии и до нашего института. Печататься в открытой прессе, в журналах или даже специальных выпусках в ближайшие годы мы из-за секретности работ не могли. Но дорога для защиты диссертации мне была открыта всеми перечисленными обстоятельствами. У меня было и некое преимущество перед другими — документированное участие в важнейших на то время проектах, притом, что я "служил" в академическом институте, то есть у меня была возможность "маневра".