Чтение онлайн

Христя похолодела от этого смеха. Она сразу догадалась, что Оришка отделывается шутками, чтобы скрыть от нее правду. Вспомнив, как накануне вечером Колесник наказывал ей беречься, не заходить далеко в лес, совсем не ходить в слободу, потому что там опасно... как болтнул что-то насчет парней... и поскорее замял разговор, пообещав привезти своей доченьке хороший подарок, если она будет благоразумно вести себя,- Христя догадалась, какой наказ дал Оришке Колесник. Так ей стало тяжело на душе, так тошно. Ей не верят, не верят на слово. Над ней устанавливают надзор.

Пока Христя раздумывала обо всем этом, Оришка продолжала свой рассказ:

– А я и отвечаю: "Чего это мне, старухе, искать паныча. Она сама себе найдет. Да тут, говорю, в околице и не слыхать про панычей. И захудалого нет нигде, даже духом ихним не пахнет". А он как захохочет: "А что, говорит, у панычей дух есть?.." Такой веселый, дай ему счастья!

– Да,- ответила Христя с принужденной улыбкой. Я еще вот о чем хотела спросить вас, бабушка...

– О чем, панночка? Слушаю, родная.

– Церковь от вас далеко?

– Церковь? В Марьяновке самая ближняя.

– Хотелось бы мне сходить в воскресенье в церковь.

– Как, пешком?

– А что же?

– Нежные ножки натрудите. Семь верст - не ближний свет.

– А в слободе нельзя нанять подводу?

– Отчего же нельзя?
– воскликнула Оришка.-Только и нанимать незачем. Кравченко и так отвезет. Он давно набивался: "Отвезу я вас, тетка, в церковь". А мне то некогда, то дом нельзя так оставить. Ну, а теперь ладно. Воскресенья дождемся и поедем. И я с вами поеду, а то позабыла уж, когда и была в церкви. Да у меня там и родня есть - с родней повидаюсь.

– Вот и отлично,- отвечает Христя.- И я погляжу, как в деревне народ живет.

– Плохо, панночка, живет. Мужики, вот и ведут себя по-мужицки.

В субботу Оришка напомнила панночке, что завтра чем свет за ними заедет Кравченко и повезет их в Марьяновку. Христя еще с вечера достала новое платье: красную шелковую юбку, тонкую, искусно вышитую сорочку, бархатную корсетку. Она хотела показаться перед марьяновцами в местном наряде. Этот наряд так ей пристал, да и надо, чтобы крестьяне знали, какими пышными могут быть их уборы. К тому же ее тянуло в родное село, как магнитом, ей так хотелось побывать там: может, она встретит своих подруг, знакомых. Узнают ли они ее? Нет, не узнают, а она их узнает. Станет выспрашивать о прошлом, напомнит о том, что они когда-то от всех таили. То-то будет потеха! Что это, мол, за наваждение? Панночка, а все знает, что когда-то было между ними!.. Христя несказанно радовалась и до полуночи ворочалась с боку на бок, придумывая, как бы удивить своих прежних подруг.

Она поднялась чуть свет и стала одеваться. Когда приехал Кравченко, она была уже совсем готова. Ах, как пышен, как роскошен ее наряд, как радостно и свежо ее белое личико! А головка? Круглая, как яблочко, она гладко причесана, а черная, длинная, толщиною в руку коса вдоль спины качается, и лента, красная, как огонь, спускается чуть не до полу.

Кравченко, еще молодой мужик, как увидел ее, прямо глаза вытаращил. А они у него серые, маленькие, да такие быстрые, как ртуть, бегают, а тут вдруг остановились, точно их кто гвоздиками приколотил. Не может он их отвести от Христи, только мигнет иной раз, будто бы смахнет набежавшую ненароком слезу, чтобы не мешала ему глядеть на такую удивительную красоту. А Христя тоже глядит на него, улыбается. Личико у нее свежее, белое, губы алые, как кораллы, брови черные с блеском, а глаза так и сверкают своей бездонной чернотой. Ничего не видно в их глубине, только на дне будто две искорки мигают, светятся.

– Садитесь, панночка, садитесь,- выходя во двор, говорит Оришка, тоже разодетая по-праздничному. На седой голове у нее коробом стоит черный платок, синий китайчатый балахон свисает с плеч и волочится по земле. Точно кто засушенную жабу завернул в синюю китайку, а на голову ей нахлобучил здоровенную шапку,- так выглядела Оришка в праздничном своем наряде.

– А ты, Василь, сиденье не сделал?
– сказала Оришка, поглядев на телегу, где было брошено только немного гнилой соломы.

– Я сейчас, сейчас,- засуетился Кравченко и, бросив вожжи, стал устраивать сиденье.- Бабушка! Нет ли у вас лишней ряднинки?- спросил он, складывая солому в кучу.- Такое сиденье устрою - первый сорт. Царевне не стыдно будет сидеть!
– хвастался он, подгребая и приминая солому так, чтобы не было ни бугров, ни ям.

Устроив сиденье, он соскочил с телеги и стал постилать рядно, которое вынесла Оришка. Там подсунет, тут подоткнет... Сам на свою работу любуется.

– Готово!
– сказал он, хлопнув по сиденью рукой, чтобы солома примялась.- Садитесь!

Христя только собралась вскочить на телегу, как Кравченко подхватил ее сзади под руки и так ловко подсадил, что Христя улыбнулась.

– О, да вы мастер своего дела!
– сказала она.

– Не впервой!
– ответил Кравченко.- Сколько я этим конем народу перевез - не сочтешь!.. Ну-ка, бабушка, поживей задирайте ноги!
– лукаво улыбаясь, обернулся он к Оришке, которая стояла около телеги, ухватившись руками за грядки.

– Сам задирай, сынок. А я стара уж, хоть бы как-нибудь потихоньку взобраться.

– Ну, давай помогу. Ра-аз!
– крикнул он и, ухватив старуху одной рукой, поднял ее выше своей головы.

– Ну, и тяжелая же вы - ну вас совсем! Панночка куда легче!
– смеется Кравченко, усаживая Оришку рядом с Христей.

– Старики всегда тяжелей молодых,- ответила та, усаживаясь поудобней.

– Да ладно, ладно. Нигде не натрет. Знаю, как кому делать. Небось еврею такое сиденье устрою - черта пухлого усидит. Ну, уже уселись? Трогай, Васька!
– крикнул он на коня, который стоял у крыльца, опустив шею, и жевал губами. Верно, ругал хозяина за то, что насажал на телегу столько народу.Ну, заснул? Нно-о!!

Конь махнул хвостом и сразу как ошпаренный рванул и понесся. Кравченко, держа вожжи, бежал сбоку и направлял Ваську на дорогу.

– Ты, Василь, с горы не очень-то его гони,- сказала Оришка,- а то еще опрокинет.

– Э, толкуйте,- вскакивая на телегу, ответил Кравченко.- Да это у меня такой конь, что другого такого по всему свету не сыщешь. С горы спустит как на подушке снесет.

И действительно, еще только подъезжали к спуску, а конь уже пошел потише. А когда стали съезжать с горы, он выгнул спину, точно она у него была горбатая, и стал спускаться потихоньку, полегоньку. Хоть бы тряхнул, хоть бы разок оступился, а ведь гора крутая-прекрутая! Васька так спустил, будто на руках снес с горы седоков, и только внизу расправил ноги.

– А что? Не говорил я вам?
– обернулся Кравченко к Христе и Оришке.Видали, как спускает? Пускай Вовк на своем вороном попробует так с горы съехать. Да с этакой горы пока съехали бы, вас бы так растрясло, все бы косточки болели, а то и вовсе вороной шеи бы вам свернул. Да он и на ровном месте против Васьки не устоит. Сперва-то он вскачь пойдет - куда как страшен! А версты две пробежит - и начнет отставать. Смотришь, мой Васька уже и вырвался вперед. Разве не бились мы с Вовком об заклад! Бились! Рубль я выиграл. Хоть за вороного он сотню отвалил, а я за своего только полсотни отдал. Да хоть и полсотни, зато с толком. Что с того, что конь у тебя гладкий, как печь, коли не везет? Такому коню - грош цена. А это конь так конь! Эй ты, басурман!
– крикнул он на коня и натянул вожжи. Конь сразу прибавил шагу. Как будто и не очень бежит, а повозка катит, только колеса тарахтят.

– А что, видели? У него ума больше, чем у всех слобожан,- шутит Кравченко.

– Чего же вы его басурманом зовете?
– спросила Христя.

– Басурманом? Так он ведь татарской породы. Басурман, значит, и есть. Но!.. Село близко!
– повернулся он к коню.

Проехали еще немного - показались сады, левады, которые всегда окружают деревню. За ними - околица, площадь, а дальше хаты стояли сплошь, огороды тянулись, шли кривые улицы, перерезанные небольшими переулками. У Христи глаза разбежались, не знает, куда глядеть. Давно ли она ушла отсюда - а теперь село не узнать. За семь-восемь лет все так переменилось. "Тут, на этой стороне, стояла хата Вовчихи, куда мы, девушки, собирались на посиделки. Где она теперь?! И следа не осталось. Она на распутье стояла теперь все тут застроено, загорожено. А это чей дом покрыт дранкой? Это уж новость. При мне такого не бывало. Видно, какой-то богач поселился - двор обнесен забором. А это, кажется, хата Супруненко?.. Она... она... накренилась набок, покосилась, в землю вросла. Какое же чудище был когда-то этот Супруненко. А теперь? Может, и в живых уже нету?.."