Чтение онлайн

– К черту!
– буркнул Колесник, захлопнув перед носом у него дверь.

– Где ты подхватила этого фертика?
– строго спросил у Христи, войдя в комнату.

– А разве я знаю, чего он за мной увязался?
– не менее гневно ответила Христя.

Колесник, сдвинув брови, посмотрел ей в лицо и проворчал:

– Смотри мне! не очень вертись с этими фертиками, а то в два счета спущу с лестницы.

Весь вечер Колесник был неласков и молчалив. Христя же молчала. Между ними пробежала черная кошка; мир, который царил между ними, вожделенный покой, которого давно уже не знала Христя и который, наконец, обрела, был нарушен. А она больше всего в жизни жаждала покоя и мира. Она вспомнила свое прошлое, вспомнила, как носило ее по свету, словно оторвавшийся от ветки листок,- и сердце у нее похолодело от угрозы Колесника.

– Батенька! Ты сердишься на меня? Какой ты сердитый!- нежно заговорила она, когда потушили свет. И она рассказала ему все, что случилось в этот день. Как она встретилась с Проценко, как он не поклонился ей и потом снова встретил около квартиры.

– Смотри, не ври!
– ласково предостерег Колесник, прижимая ее к своему жирному телу.

После этого Христя дала зарок не ходить больше на прогулки. Она сидела дома и ждала весны, когда земля украсится цветами, а деревья листвой.

В тот год весна, как назло, задержалась. Уж и пасха не за горами, а снег все не тает, дни стоят такие солнечные и ясные, а морозы берут свое. Только после пасхи пошли дожди и стало тепло. За три дня весь снег как помелом смело, показались первые зеленые росточки - пролески, фиалочки. Эти первые весенние цветы так радуют сердце, так опьяняют душу. Объятая тоской, она уносится далеко-далеко, в те блаженные страны, в те чудесные края, которые рисуются ей только в мыслях и которых она никогда не увидит.

Стала и Христя подумывать о своей поездке в Веселый Кут. Дом казался ей таким тесным и душным, город - пыльным и мрачным. Ей хотелось на приволье, в бескрайные поля, где только ветер гуляет и солнце золотит степной простор, на широкие луга, покрытые травою, как шелковым ковром, в темные кудрявые рощи, в еще более темные, непроходимые леса, которые издали кажутся такими синими. Там, на раздолье, она подышала бы чистым воздухом полей, погуляла бы, как вольная пташка, отдохнула бы в уютной тени зеленой рощи, набираясь сил для новой прогулки. А Марьяновка? Родная хата, где она выросла - что с нею сталось? А подруги, с которыми она делила и радости и горести,- куда они делись?.. У Христи дух захватывало в груди, когда она вспоминала об этом... "Боже,- молилась Христя и утром и вечером,- все перенесу, все перетерплю, только бы попасть поскорей в этот рай!"

Дни проходили за днями, сперва теплые, ясные, потом жаркие, душные.

– Батенька! когда же мы поедем?

– Скоро, скоро,- отвечал он. Весной он совсем захлопотался со службой: то сидел в канцелярии, то рыскал по уездам. Христе случалось по неделе просиживать дома одной и пропадать от тоски.

Выехать удалось только в мае. Колеснику надо было ехать в N-ский уезд чинить мосты и насыпать плотины. Стояла дождливая погода.

– Хочешь, поедем?

– Хочу, хочу!
– весело закричала Христя. На следующий день утром они тронулись в путь. Как счастлива была Христя, когда после стольких лет увидала бескрайную степь, вдоль и поперек изрезанную долгими нивами, кудрявые рощицы, деревни; все такие одинаковые, такие похожие на ее Марьяновку, что Христя всякий раз спрашивала: не она ли это?

– Еще далеко до нее! Надоест трястись, пока доберемся,- отвечал Колесник.

Только на следующий день к вечеру добрались они до Марьяновки, да и то Христе не пришлось увидеть ее. Пока они проезжали село, утомленная Христя спала. Она проснулась совсем недалеко от Кута.

– Вот и Кут сейчас будет,- сказал Колесник, показывая на ряд хаток, которые опоясали крутую гору.

– А Марьяновка?

– Что же ты спала? Проспала, милочка.

– Почему же не разбудили меня? Господи!
– жалела Христя.

– Увидишь еще. Не за горами. Лучше вот на Кут полюбуйся.- И он показал рукою на гору.

Солнце садилось, обливая из-за горы бывшую княжескую усадьбу багровым светом. На вершине горы краснел дворец, пылая розовым огнем, под горой белели хатки, а еще ниже пруд полыхал, как костер, отражая закатное пламя. От дворца по другому склону горы сбегал вниз сад, а за садом, по долине, далеко-далеко, насколько хватает глаз, простерся темный-темный лес, только вершины столетних деревьев уперлись на горизонте в край темно-синего неба. Дорога змеилась, поднимаясь все выше в гору. Усталые лошади и так шли шагом, а теперь еле тащили коляску. И чем выше они поднимались в гору, тем красивее становились картины, открывавшиеся перед Христиным взором. Солнце, как квашня, катилось над самой землей, заливая все вокруг червонным золотом своих лучей, казалось, земля горит и светлые языки огня, взметнувшись вверх, лижут небо. Овраги и долины, будто черные острова, поднимались на этом огненном озере, пруд, как зеркало, отражал в тихой воде всю гору со слободой, а справа темный лес-великан уже погружался в сон. Из слободы доносились человеческие голоса, рев скотины, а в лесу заливались, щелкали соловьи. Христя глаз не могла отвести от этой изумительной красоты. Ей казалось, что она медленно вступает в заколдованное царство.

– Ах, как тут красиво!
– воскликнула она, всплеснув руками.- Стойте, стойте! Я пешком пойду, я, как птица, взлечу на эту гору.

И, соскочив с коляски, она помчалась не по дороге, а прямиком. Гора такая крутая, ноги скользят. Христя хватается за прошлогодний бурьян, карабкается вверх, как по ступенькам. Комья глины вырываются из-под ног и с грохотом катятся вниз... а она все мчится, все мчится вверх, только красное платье мелькает в вечерних сумерках.

– Смотри ты, совсем одурела от радости!
– сказал Колесник, не спуская с Христи глаз.

Пока он въехал на гору, Христя уже стояла там на самом краю зеленой лужайки и осматривала окрестности.

Солнце совсем село. Только розовый столб света поднимался над землей, там, где оно закатилось,- так бывает, когда свет унесешь за стену: огня совсем не видно, только ясные отблески еще трепещут на его месте. Весь запад зарделся, словно красная девица. Легкая вечерняя тень спустилась на землю. Потемнел и пруд, слобода окуталась сумерками, только поблескивали белые хатки; казалось, все потонуло в легком тумане, лишь по ту сторону горы сад и лес темнели, как бездонная черная пропасть. У Христи по спине пробежал холодок.

– Господи! Как хорош, как прекрасен свет!
– со вздохом сказала она и пошла к воротам навстречу Колеснику.

– Устала, дурочка?
– спросил он, высовываясь из коляски.

– Нет, не устала,- весело прощебетала она.- Отчего? Только сердце бьется сильней.

– То-то: не помер Данило, болячка удавила,- засмеялся Колесник.

– Здравствуйте, батюшка!
– услышали они рядом старческий голос, и Христя, оглянувшись, увидела маленькую сгорбленную старушку.

– Здравствуй, Оришка. Ну, как дела?

– Да ничего, слава богу, батюшка. Все вас ждем. Передавали из города, что вы еще вчера хотели быть. Весь день прождали, а вас все нет. Уж думали, может, и не приедете.

– А я вот взял да приехал. Да еще не один. Вон погляди, какую кралю к тебе на поправку привез.

– А это кто такая?
– спросила старушка, подходя к Христе и заглядывая ей прямо в глаза.- Какая красивая панночка,- промолвила она, улыбаясь.Позвольте мне вашу ручку поцеловать.- И не успела Христя опомниться, как Оришка своими шершавыми губами прикоснулась к ее пухлой руке. Христя вспыхнула от этого поцелуя. Ей стало так стыдно, так стыдно!

– А Кирило где?
– спросил Колесник.

– Кирило, батюшка? Ждал-ждал вас целый день, а под вечер пошел зачем-то в слободу.

– Что же ты держишь нас на дворе? Веди уж в дом. Показывай, какие хоромы приготовила для панночки.

– Тьфу! вот глупая. Разболталась тут с вами и забыла, что для этого дом есть,- проговорила старушка, повернулась и, как подстреленная утка, поковыляла вразвалку вперед.

– Для панночки я такую комнатку приготовила, просто чудо: утром солнышко придет - поздоровается, а вечером, отходя ко сну, попрощается. Комнатка как гнездышко: и тихая, и покойная, и веселая. Из окон все видно кругом как на ладони. Вот увидите сами, моя панночка!
– повернулась она к Христе и пропала в непроглядной темноте сеней.