Гулящая
Шрифт:
– Что там тебе, Лейба, бог послал?
– крикнул еврею мужик с соседнего двора.
– Что послал? Напасть послал! Принесли кого-то черти, замерз тут около лавки.
– Кто ж это там? Мужик или баба?
– А черт его знает, кто? Не нашел другого места, приткнулся около лавки!
Мужик, бросив посреди двора охапку соломы, которую он нес скотине, пошел к лавке. За ним и еврей с еврейкой.
– А никто к тебе на ночь не просился?
– спросил мужик.
– Нет, не просился,- ответил еврей, глядя на жену.
– А я слышал ночью - собаки лаяли и в окно кто-то стучал.
– Не знаю, может, и стучал. Я спал. Ты не слышала, Хая?
– повернулся еврей к еврейке.
– Нет, не слышала,- ответила та.
Мужик подошел к куче лохмотьев и ощупал голову.
– Так и есть, человек,- сказал он.- Что ж теперь, Лейба, будешь делать?
– спросил он немного погодя.
– Что делать? Возьму и выкину на середину дороги.
– Нет, так нельзя, а то как бы беды не было. Надо в волость заявить.
Еврей застрекотал что-то еврейке и побежал по улице. Еврейка пошла в хату. Мужик постоял-постоял и тоже пошел домой.
– Остап!
– крикнул он через забор другому соседу.- Слыхал, у Лейбы около лавки кто-то замерз?
– Ну?
– Вон лежит?
– показал мужик рукой.
Остап пустился бегом к лавке.
– Что там такое?
– послышался издали третий голос.
– Да кто-то замерз около лавки!
Показался и третий мужик. За ним немного погодя - баба, а там другая, третья. Собралась толпа, народ зашумел. Кто такой? Откуда? Зачем забрел в село?
На дворе светало, народу все прибавлялось. Услышав про мертвое тело, люди сбегались с дальних концов села, бог знает с каких улиц. Народу около шинка собралось как на ярмарке, всем любопытно, всем хочется поглядеть!
Но вот показался и еврей, ведя с собой двух мужиков. Один, старенький, сгорбленный, едва поспевал за другим, помоложе. Еврей что-то говорил, размахивая руками.
– Вон из волости идут! Подождем, посмотрим, что там такое?
– зашумели, задвигались люди в толпе.
– Пропустите, пропустите!
– кричал еврей, расталкивая народ.
Подошли. Только подняли платок, как в церкви ударили в колокол. Гулкий призывный звон разнесся в морозном воздухе. Старик, который поднимал платок, вздрогнул, народ закрестился, кое-кто засмеялся.
– Испугался, дяденька!
– крикнул кто-то.
– Чего испугался? Не впервой!
– ответил тот и сдернул платок с головы мертвеца. Показалось широкое женское лицо, с побелевшими от мороза щеками и с дыркой вместо носа.
Народ стал напирать, лезть друг на дружку, чтобы поглядеть.
– Видал! Нос-то отмерз, что ли?
– Отмерз! Его вовсе не было.
– Как, без носа?
– То-то и есть.
– Кто же это - мужик или баба?
– Видно, баба.
Сотские стояли и мрачно смотрели на замерзшую, Особенно пристально смотрел старичок - ему показалось, что он где-то видел это лицо, и теперь он силился вспомнить где.
Но вот приехал и старшина с писарем. Народ расступился, все сняли шапки. Старшина направился прямо к лавке.
– Ты что, Кирило, уставился так? Узнаешь, что ли?
– Узнаю. Что-то знакомое, а никак не вспомню,- ответил тот, отступая.
– А вот мы сейчас узнаем. Надо обыскать, может, при ней деньги есть, бумага какая-нибудь. Ну, и мерзость же!
– сказал он, поглядев на труп, и плюнул.- Кладите ее на сани да повезем в волость,- прибавил он.
– Нет, так нельзя,- вмешался писарь.- А вдруг она не замерзла. Вдруг... Станового надо ждать.
– Пожалуй, верно.
– Верно, верно,- закричал еврей.- А кто мне заплатит за то, что я не буду торговать?
– Почему не будешь? Разве она тебе ход загородила?
– Ну и что, что не загородила? А кто в лавку пойдет, а?- кричал еврей.
– Зачем же ты здесь такой закуток устроил? Вишь, думала ночь тут перебыть, да не выдержала!
– пошутил кто-то, обращаясь к еврею.
Еврей плюнул и побежал в хату. Народ шумел, толкался, одни уходили, другие приходили, слонялись, толпились, строили догадки, кто это, откуда.
– Да я думаю, греха не будет, если мы ее обыщем!
– сказал старшина и сунул руку под тряпье. Он довольно долго рылся, пока извлек из-за пазухи небольшой сверток. Развернул - лист бумаги. Писарь так и впился глазами: "Крестьянка с. Марьяновки Христина Пилиповна Притыкина".
– Христя!
– воскликнул Кирило.- Она, она! За отцом пошла. Отец замерз, и она этой участи не миновала.
– Христя? Это та, что была у Колесника?.. На хуторе жила?
– заговорили люди.
– Она самая.
– Да ведь та была с носом, а эта без носа.
– Мало ли что. Зато, вишь, в городе весело жила,- подняли на зубок бабы.
– Догулялась!
– Так им, гулящим, и надо!
И бабы стали расходиться. За ними побрели мужики. Толпа поредела: кто в церковь пошел, кто домой. Старшина с писарем поехали в волость, приказав Кирилу стеречь труп. Присев на другом конце лавки, Кирило печально смотрел на безносое лицо Христи. Люди подходили, спрашивали у него, кто это, и торопились дальше.
Но вот издали послышалось: "Цоб! цоб! цоб!" - донесся скрип саней, говор. Вскоре из-за угла показалась одна пара волов, за ней другая, третья, четвертая. Широкие сани были нагружены мешками.
– Здорово, Кирило!
– сказал первый возчик, остановив волов.
– Здорово.
– Что это ты тут сидишь?
– Да замерзшую стерегу...
– Кого?
– Христю знал?
– Какую?
– Да что жила у Колесника.
– А как же!
– воскликнул возчик.- Добрая была душа.
– Так это она!
Возчик подошел посмотреть. За ним подошли и другие. Вышел и еврей, верно надеясь, что проезжие возьмут полкварты. Пошли разговоры, воспоминания. Вспомнили Колесника, вспомнили и Христю.
– Лют он был, да она сдерживала,- говорил Кирило.
– Уж как он ни был лют, а все лучше, чем нынешний,- вмешался один из возчиков. Он стал рассказывать, как Лошаков купил землю и сдал ее в аренду Кравченко. А это - сущий дьявол, а не человек! Все насквозь видит. Давно ли погорел, а гляди как разжился, тысячами ворочает. Это вот его пшеницу в город везем.