Гулящая
Шрифт:
– Ну, и грязища!
– не то прогудела, не то просипела она.
– Эй, ты! Шлюха безносая! Обтираешься?
– донесся до нее другой хриплый голос.
Рогожка завертелась во все стороны. Видно, обладательница ее не расслышала, откуда ее зовут.
– Ослепла, что ли, не видишь?
– снова раздался хриплый голос.
– Ты, Марина?
– прогнусавила рогожка, всматриваясь в темноту.
– Я. Иди сюда, на эту сторону: здесь не так льет.
– Сама, что ли, лучше: только, что нос, как труба, торчит, а небось тоже гнилая!
– огрызнулась рогожка и побрела через улицу на другую сторону.
– Здорово!
– приветствовала ее тоже женская фигура, покрытая платком.
– Здорово!
– просипела рогожка.
– Где это ты была, что так ноги обтираешь?
– Да там, около земства. Грязища на площади - ног не вытащишь!
– Что ж, заработала?
– Какое там! Темно, хоть глаз выколи. А ты?
– Да и я так же. Шел тут пьяный оборванец.
– Ну?
– Мимо прошел.
Они помолчали, прислонясь к забору.
– Я сегодня еще ничего не ела,- уныло сказала рогожка.
– Разве евреи через день тебя кормят?
– засмеялась Марина.
– Да нет. Сегодня просто ничего не готовили, шабаш.
– Я бы у них, чертей, и кугель съела.
Рогожка вздохнула.
– Слышала?
– немного погодя спросила она.
– Что?
– Твоего в полицию повели.
– Пьяного?
– Да нет, панов в земстве обругал. Такой там шум поднял, что за полицией послали, насилу увезли его на извозчике.
– Очень хорошо. Пускай не напивается.
– Кучера говорили, что плохо ему будет. В тюрьму запрут, в Сибирь сошлют.
– Дай бог, все лучше, чем мне с пьяницей коротать свой век!
– А все-таки ты нынче ела, не голодна.
– Не он меня накормил. Я и водку пила, так что из этого? Он бы изо рта вырвал, если б увидал.
– А все-таки лучше. Знаешь, Марина, что я подумала?
– Что?
– Домой пойду.
– За каким чертом? Под забором подыхать?
– А тут не все равно? .
– Тут хоть у еврея служишь. А там - кто тебя пустит?
И они опять примолкли. Через минуту издалека послышался топот, шум. Пьяный не то кричал, не то затягивал песню.
– Слышишь?
– спросила Марина.
– Слышу.
– Пойдем, а вдруг?..- Марина двинулась вперед, запевая тонким-тонким голосом:
Эх, кабы да муженек молодой
Да по хате походил бы со мной!
А рогожка вслед за нею дробно, как сухой ситник, затараторила:
Ой, гоп, ужин съели,
Запирайте, дети, двери!
Гоп! гоп! гоп!
и, схватив Марину за руку, стала отдирать трепака.
– Стой! Не шуми! Расшибу!
– едва держась на ногах, крикнул на них пьяный и схватил за руку рогожку.
Марина, вырвавшись, побежала дальше. Рогожка осталась. Пьяный, наклонившись, не то что-то шептал ей, не те говорил сам с собою.
– Двугривенный не дашь, не пойду,- говорила рогожка.
– Что мне твой двугривенный? У меня денег куры не клюют. Вона!
– И он хлопнул рукой по карману. Послышался звон медяков.
Через минуту они скрылись в темном переулке. Вскоре рогожка опять показалась.
– Марина!
– крикнула она.
– Что!
– откликнулась та издалека, от лавок.
– Поди сюда.
Марина подошла.
– Что? Заработала?
– Двугривенный. Пойдем выпьем да поедим.
– А его куда девала?
– Заснул у лавок.
– А денег у него не осталось?
– Бог его знает. Он вперед дал.
– Так ты, дура, сама не поискала?
– Ну его!
– Где он лежит? Я пойду,
– Ушел. Ей-богу, ушел.
– Врешь!
– Убей меня бог!
– она так махнула рукой, что рогожка сдвинулась и упала на землю.
Она стояла под самым фонарем. Свет упал прямо на нее и осветил безносое лицо, мокрое от дождя, сморщенные губы, растрепанную голову.
– Вот еще тоже покрышка!
– крикнула она и, подняв рогожу, снова накрыла ею голову.
– Пойдем, говорю тебе.
– Куда?
– А вон в шинке огонь горит.
И они молча пошли через улицу. Это были Христя и Марина, которую Довбня с пьяных глаз вытребовал к себе в губернский город.
15
На следующий день в собрании Лошаков громил Колесника на чем свет стоит. Если душа покойника еще летала по свету, то, прослушав речь Лошакова, она, наверно, прямиком отправилась в ад, чтобы в геенне огненной искупить те тяжкие грехи, которые откопал Лошаков в самой ее глубине: таких преступлений, такого срама не выдержала бы душа самого отъявленного головореза. Что ж до косточек, то они, верно, подскакивали в темном гробу, потому что и косточкам трудно покоиться в мире после столь красноречивого выступления.
По коню, так и по оглобле: говоря о Колеснике, как не сказать о Христе. Досталось и ей на орехи, "этому продукту глубокого нравственного растления", "куртизанке", "камелии", "кокотке"... Слышала бы все это безносая Христя, прислуживая евреям, так от радости перенесла бы и муки голода, кланяясь великим панам за то, что не позабыли о ней, еврейской служанке.
Но она ничего этого не слышала, расчесывая вшивые пейсы мальчишке, который брезгал смотреть на безносое лицо служанки и все отталкивал рукой неверную.
А Лошаков не умолкал: соловей весенней ночью устал бы так долго петь, а он - нет. Даже побледнел, даже осунулся... И было чего стараться: благодарное земство отдало ему имение Колесника, лишь бы он хоть за двадцать лет заплатил двадцать тысяч, которые украл Колесник.
После съезда Лошаков дал в честь земцев банкет; присутствовали на этом банкете одни господа дворяне. Пили и ели, ели и пили не меньше, чем на банкете у Колесника, только пили не "за мир" и "за земское согласие", а больше "за победу". Мелкопоместные дворяне горячо благодарили Лошакова за то, что он поддержал своего брата дворянина. А то оттерли нас, совсем оттерли от дел. А разве мы раньше не служили, не работали? И исправниками, и непременными членами, и судьями, и заседателями. Отобрали у помещиков крестьян - и серое мужичье взяло верх! За здоровье нашего сословного предводителя! За победу!
– И высокие стены дворянского собрания огласились громовым "ура".
Слыхали ли вы, серые мужички, разбросанные по горам и по долам, по хуторам и по деревням, слыхали ли вы этот громовой клик ликующего дворянства?
Нет, не слыхали, некогда было вам слушать. Ближе вам были свои домашние заботы, дела своей деревни или хутора, а главное, думушка про землю. Вот бы матушка-землица хорошо уродила, чтоб не довелось зимою сидеть впроголодь. А до земства вам дела нет. Правда, ваши гласные все ездили на собрания, но и они не про общественные дела больше думали, а про то, что дома творится. Они и до вас донесли худые толки про панские замыслы.