Чтение онлайн

А мороз все крепчал и крепчал, добирался сквозь дырки и заплатки до тела, щипал то тут, то там, лихорадка била ее, она уже не слышала рук, но все шла и шла, не останавливаясь... Вот уж и город кончается, перед нею широкий выгон. Снег сверкает то тут, то там, край выгона тонет в ночной темноте. Что ждет ее там: смерть ли внезапная, теплая ли хата? "Будь что будет!" - решительно сказала она и пошла дальше, следя только за тем, чтобы не сбиться с пути.

Но вот в темноте что-то блеснуло: то сверкнет, то погаснет. Уж не зверь ли это сверкает глазами? "А хоть и зверь, не пропадать же и ему с голоду!" И она пошла прямо на него. Недалеко и прошла... Зачернела хатка, в окне блеснул огонек. "Пойду, попрошусь. Неужто и сюда не пустят?" Она подошла к окну, прильнула к намерзшему стеклу,- только свет переливается в толстом слое льда, а что делается в хате, совсем не видно. Однако слышен говор. Христя постучала.

– Кто там?

– Пустите, ради бога, переночевать.

В хате притихли. Слышен только женский голос и низкий мужской.

Но вот загремел засов, дверь растворилась, и на пороге показался солдат.

– Чего тебе?

– Нельзя ли у вас переночевать?
– спросила Христя.

– Эй, Маринка, женщина просится переночевать!

– Пусть идет себе. Нам и самим тесно!
– отозвался из хаты женский голос.

– Марина! Неужели и ты меня выгонишь?
– взмолилась Христя, узнав по голосу свою старую подругу.

– Кто это там такой, что меня знает?
– изумилась Марина.

– Это я - Христя.

– Христя? Что это ты? Куда это?

Христя вошла в хату замерзшая, закоченелая. Сбросив лишнюю одежду, она поскорее забралась на печь, чтобы хоть немного согреться.

Марина сидела около маленькой лампочки и что-то шила; солдат, сидя напротив, перешучивался с нею и все дергал шитье. Марина сердилась, ругалась, подбирала шитье, а когда и это не помогало - колола солдата иголкой.

– Маринка! Заколешь! Вот черт!
– в испуге кричал солдат.

А Марина тыкала ему в испуганную рожу иглой.

– Смотри! так и выколю глаз! Поддену на кончик и выну!

– Не коли, не дури! Не буду. Ну, говорят же тебе, не буду! Оставь! упрашивал ее солдат.

Марина снова принималась за шитье. Солдат, поглядывая на нее, как кот на сало, незаметно подкрадывался из-за лампы и дергал шитье... Наконец, иголка не выдержала. Солдат повалился на постель и покатился со смеху, а Марина только плюнула.

Христя не слушала и не смотрела, как они шутили, забавлялись, больше всего на свете радовалась она тому чудесному теплу, которое охватило ее на горячей печи. Она слышала, как оно незаметно входит в нее, разливается по телу, постепенно согревает ее. То рука нагрелась, ноги - как лед; а вот и ноги начали согреваться; сперва голова болела - и голова прошла; на душе у нее тихая радость, на сердце тепло и покой... Тихо подкрадывается сон, мысли путаются, тело охватывает истома... Христя не заметила, как заснула.

Проснулась она не скоро. Тишина, огонек мерцает. Посреди постели поближе к свету согнулась над шитьем Марина, вокруг никого не видно.

– Ты еще не ложилась, Марина?
– спросила Христя, у подруги.

– Да что ты? Ничего не слыхала. Я уж давно встала, еще затемно. Крепко же ты спишь.

– Это я, так перезябла, заснула. Так уже рассветает.

– Скоро рассветет.

– Ох, ох! Собираться надо,- слезая с печи, сказала Христя.

– Куда?

– Да куда ж еще? В Марьяновку.

– По такому холоду? Нашла куда идти!

– Что поделаешь? Еврей выгнал... где мне зиму зимовать.

– А в Марьяновке где?

– Там своя хата.

– Как же! Она уж, верно, давно развалилась.

– Да старой уж нет. Еврей на этом месте шинок построил.

– Думаешь, еврей тебя пустит к себе?

– Тогда пускай сам отправляется к черту. Мое добро, от отца осталось.

– Какое там к черту твое? Ведь вы панские. В надел вам дали. Не стало вас - общество и передало ваш надел другому.

– Ты шутишь, Марина?
– подняв на нее свое побледневшее лицо с какой-то пуговичкой вместо носа, спросила Христя.

– Зачем же шутить? Разве ты не знаешь? Христя умолкла, уставившись на свет удивленными глазами. Кажется, свет нисколько ей не мешает, так она впилась в него глазами, словно призывая в свидетели, словно спрашивая, правду говорит Марина или нет.

– Что на свет-то уставилась? Не вру, не бойся!
– сказала Марина.

Христя вздохнула и отвернулась, Если мой надел отдали - Здор меня примет.

– На что ты нужна Здору? Посадит и будет на тебя любоваться?

Христя чуть не заплакала: это был горький намек на ее уродство.

– Что же мне теперь делать?
– безнадежно спросила она.

– Что делать? Теперь уж ничем не пособишь.

И Марина и Христя - обе задумались... Христе виделись впереди безнадежные скитания - расплата за веселую жизнь, голод и холод в дальнем пути и, бог его знает,- может, внезапная смерть под забором... Перед глазами Марины стояла Христина доля, такая похожая и на ее долю; Марина чувствовала, что ее жизнь пошла по тому же скользкому пути... Пока она еще на что-нибудь годится. А там?.. Неописуемая злоба охватила вдруг обеих, они злобились и на себя за то, что так испакостили свою жизнь, и на людей, которые помогли им ее испакостить.

– Так, говоришь, ничем?
– позеленев, спросила Христя.

– Ничем... Вот так, как видишь!

И опять, обе задумались... Мутный рассвет пробивался в хату сквозь замерзшие окна, свет лампочки начинал тускнеть... Христя поднялась и стала одеваться. Марина сидела в оцепенении, словно у нее язык отнялся.

Христя закуталась, закинула за спину свой узел.

– Прощай, Марина, спасибо за то, что приютила.

– Прощай, Христя! Поклонись родной стороне.

Они попрощались, и Христя ушла, Марина не встала проводить ее. Она точно приросла к месту, сидела как пришибленная. Уже совсем рассвело, утренний свет озаряет хату, а Марина сидит около лампочки и не замечает, что та уже не светит, а только чадит. Не от этого ли чада так разболелась у Марины голова? Она задула лампочку и забралась на печь спать, будто ночью недоспала,

А Христя все шла и шла, не озираясь, не оглядываясь на город, который так вознес ее, чтобы тут же сбросить в бездонную пропасть, откуда ей уже ни за что не выбраться. Она больше думала про Марьяновку, про то, как и когда она туда добредет и найдет ли там приют. Впереди, насколько хватает глаз, степь да степь, белая, снежная, только дорога надвое перерезает ее да кое-где попадется высокий холм, долина с покатым спуском или небольшой перелесок, в котором и ветвей не видно - все усеяны вороньем. Вблизи деревень встречались Христе и люди: кто идет из города, кто - на мельницу, а пройдет она деревню - снова ровная и долгая степь, голая, как пустыня, только ветер неукротимо гуляет на воле да порой черный ворон закаркает на холме и, поднявшись вверх, улетит прочь.

Чтобы не сбиться с пути, она шла по столбовой дороге, да и народа тут жило больше - смотришь, то село встретится, то деревня, то хутора замаячат. Если уж станет невмоготу, есть хоть куда зайти. А ей лишь бы до N добраться, оттуда она уже знает дорогу в Марьяновку. Отсюда далеко, а там рукой подать. И ей вспомнилось, как она в первый раз шла в N с Кирилом, вспомнилось, как тот провалился на Гнилом переходе, как бранился, отряхивался. Ей даже смешно стало. Когда это все было, а кажется, будто случилось только вчера.