Чтение онлайн

В следующий раз она набрала номер Петра часов в восемь, как раз тогда, когда сосны в окне горели тем самым янтарным светом, который ей так нравился. Правда, в этот раз он не принёс никакой радости. Пётр трубку не брал, на сообщение не ответил. Женька могла бы успокоить себя мыслью о том, что он и его команда ещё работают над отчётом, но опыт подсказывал иное…

Вернулся он к одиннадцати. Вид у него был почти такой же аккуратный, как и утром, когда он уходил на работу. Только льняной летний костюм немного измялся. По взгляду, выражению лица, даже по тому, как Пётр снял ботинки, Женька поняла, что вечер ничем хорошим не закончится.

Пётр молча прошёл в комнату и стал раздеваться. Женька пошла за ним.

— Что-то случилось?

Он молча продолжил раздеваться и аккуратно развешивать вещи — пиджак, брюки, сорочку; он снял часы и обручальное кольцо и положил их ровно туда, где они обычно лежали.

Женька сжалась так, будто не с ней были все эти хорошие, вольные, новые дни и мысли. Она сжалась по привычке, зная, что последует за этим молчанием. И это последовало. Тихо, медленно, без подъёма голоса Пётр излил на неё все свои обиды последних недель. Оказалось, на работе он теперь часто думал о её «изменившемся поведении» и потому невольно допустил несколько серьёзных оплошностей. Из-за этого вся команда сегодня, как группка двоечников на ковре у директора, держала ответ перед начальством, а после долго переоформляла данные, важные для производства.

Женька стояла в дверях спальни и слушала, как её, будто ненужную стену, разбирают по кирпичику и каждый кирпичик разбивают вдребезги. Уж если она не состоялась как личность, как профессионал, как мать, то как жена она могла бы, в конце концов, состояться? Но нет, ей было не доступно и это. Затянувшееся детство и не первая молодость — так себе комплект, не так ли?

Женька и сама не знала, зачем она стоит и всё это слушает. Раньше она почти сразу начинала плакать — чувство вины откликалось в ней так же легко, как маленький колокольчик откликается ветру. Потом она научилась одеваться и уходить, дослушав тираду до конца. Потом — уходить не дослушав. После — уходить ещё до первых слов, ведь у них было много предвестников. Но в этот раз ей нужно было услышать всё до последнего слова и только потом уйти. Выйти из дома, шагать по тротуару на виду у фонарей и сосен. Лес всё ещё виднелся в окне, он смотрел на неё из-за спины Петра, и она смотрела на лес, как на друга. И ей уже не было страшно стоять под словами, которые её перечёркивали.

Женька всё знала наперечёт: завтра утром он скажет, что погорячился. Но не произнесёт ни слова извинения. Виноватой всё равно окажется она. И искупать вину придётся ей. И когда она её искупит, в ней ещё что-то сгладится, отшлифуется, как будто её отправили на полировку или в химчистку — и вернули с заискивающим блеском в глазах…

Когда поток слов закончился, Женька, ничего не сказав в ответ, вышла в прихожую, сбросила с ног домашние шлёпанцы, обула босоножки, накинула ветровку прямо на домашнее платье…

— Давай только без этого цирка… Нечего обижаться! — прилетело ей в спину.

Пока она ехала в лифте, в ней (она сама потом сказала об этом), как рыба на берегу, билось и прыгало слово «всё». Оно многажды повторялось, отдавалось в ушах, пока Женя не вышла на улицу и не почувствовала тепло летнего вечера, запах леса и гул машин на дороге. Тогда это «всё» успокоилось и просто осело внутри тёплым камешком.

Была уже почти полночь, когда мой телефон зазвонил. Звонила Женька. Она сказала, что сильно поссорилась с мужем и теперь ей не хочется ночевать дома. Спрашивала, могу ли я пустить её к себе. Я спросила, где она находится. Она ответила, что стоит на остановке у своего дома; автобус придёт через двенадцать минут и доедет до меня за пять. Наши микрорайоны расположены совсем близко.

Конечно, я согласилась принять её. Но это было удивительно! Мы не общались полтора года, даже с праздниками друг друга поздравлять почти перестали. Если вдруг встречались на улице или в магазине, то просто здоровались на ходу, не останавливаясь поговорить. Всё спешили со своими спутниками, пакетами, делами в голове. А ведь в институте мы и одной перемены не могли прожить друг без друга. На посиделки нашей старой студенческой компании Женька тоже давно перестала ходить. Её муж был лет на пятнадцать старше нас, и на наших вечеринках чувствовал себя неуютно. А без него она ходить не хотела.

Пришла Женька. И, хотя повод для встречи был совсем не весёлым, я была рада её видеть. Я не видела Женю сто лет и рассматривала её с любопытством. Хотелось бы мне сказать, что за прошедшее столетие она ничуть не изменилась. Но мне показалось, что она сильно повзрослела — взглядом, осанкой, плечами. Впрочем, стоило в прихожей показаться моему старому недовольному коту, широко зевнувшему взамен приветствия, Женька улыбнулась — и я узнала её.

В ту ночь мы почти не спали. Выпив чаю, мы оделись и вышли на улицу, в дежурную аптеку. Женьке нужен был раствор для линз. Уходя из дома впопыхах, она не думала, что ей ужасно не захочется туда возвращаться. Я слышала, как настойчиво вибрировал в её сумочке телефон, видела, как она сомневалась — брать или не брать трубку, выключить или не выключить, а потом всё же выключила. Женька была возбуждена, она то и дело оглядывалась по сторонам, словно пятнадцатилетняя девчонка с первой сигаретой.

В аптеке она не сразу вспомнила, как называется её раствор. На обратном пути говорила без умолку, тараторила, и всё не о том.

— Женя, стой, — не выдержала я. — Ты так сильно боишься?

— Чего? — остановилась она.

Я помолчала, обвела взглядом пустынный двор за Женькиной спиной и детскую площадку.

— Хочешь, не пойдём домой? Посидим на качелях?

— Можно! — весело согласилась Женя.

Мы подошли к качелям и сели. Женька на одни, я на другие. Качели скрипнули, как в детстве.

— Хочется покачаться! Но они так скрипят! — сказала моя подруга, ёрзая на скользком сиденье.

— А почему бы и не поскрипеть?

— Скажут, тётеньки с ума посходили!

— Ну, посходили. И что? Давай, кто выше!

— Да ну!

— Давай! Когда, если не сейчас?

— Ладно, давай! — сдалась Женька.

Мы стали раскачиваться. Несмазанные качели скрипели нещадно, и мы еле сдерживали смех. Женька всё поглядывала на окна ближних домов: не выглянет ли кто, не заругается? Но никто не выглянул. Ночной шум здесь — дело привычное.

«Немножко» превратилось в целое качельное путешествие.

И когда мы прибыли туда, куда нужно — в детское состояние, из которого мир видится вольным и распахнутым, — можно было идти домой и разговаривать по-взрослому.

К рассвету мы с Женькой каким-то образом решили, что несколько дней она пробудет у меня, мы начнём подыскивать ей работу, составим и разошлём резюме, а на выходные она уедет к сестре, А там будь что будет… Сложность заключалась в том, что никакого своего жилья у неё не было. В последний раз она снимала комнату в студенческие годы, да и то за родительский счёт. Мысль о том, что она сможет жить одна и делать, что хочет, то приводила её в восторг, то пугала до жути. Но спать мы легли на хорошей ноте. И этой ноте подпели птицы в предрассветном дворе…

А наутро чувство вины и неправильности всего происходящего захлестнуло Женьку. Она боялась включать телефон, с замиранием сердца ждала сообщения о пропущенных звонках. Их было не так уж и много. Но достаточно для того, чтобы она побледнела и перестала отвечать на любые мои реплики. Механически жуя бутерброд с сыром, Женька смотрела в одну точку и вела с собой диалог, совсем не похожий на тот, что мы вели ночью. Она придумывала оправдания. Она готова была написать целую поэму извинения, только бы вернуть на место свою прежнюю жизнь. Она явно жалела, что находится здесь, со мной, и даже не смотрела в сторону кота, которого за минувшую ночь раз двадцать потискала. Кот не понимал такой перемены и всё ждал положенного ему внимания.