Чтение онлайн

Интересно, захочет ли Макс признать хотя бы то, что она виновна в нарушении чужого права владения?”

Кейт: "Признаю".

Ответ Макса поразил меня. Фактически, он признал, что Лесли побывала в доме Лабианка.

Даже если Розмари Лабианка действительно была мертва, когда Лесли ударила ее ножом, сказал я присяжным, это означает, что Ван Хоутен виновна в убийстве первой степени как участница сговора и самого преступления. Ведь если человек присутствует при совершении преступления, предлагая преступникам моральную поддержку, тогда он становится соучастником. Но Лесли зашла еще дальше — она вонзила нож в тело Розмари, стерла оставленные убийцами отпечатки пальцев и т. д.

Кроме того, мы знаем о том, что Розмари Лабианка была уже мертва, когда Лесли погрузила в ее тело нож, лишь с собственных слов Ван Хоутен. “Лишь тринадцать ножевых ран на теле Розмари были нанесены после наступления смерти. Как насчет других двадцати восьми?”

Да, Текс, Сэди, Кэти и Лесли были роботами, зомби, автоматами. Сомневаться не приходится. Но лишь в том смысле, что они были абсолютно послушны Чарльзу Мэнсону, причем подчинялись ему раболепно и подобострастно. Лишь в этом смысле. “Это вовсе не означает, что они не хотели делать то, что приказал им сделать Чарльз Мэнсон; это не означает, что они пошли на убийство, не предвкушая его и не радуясь приказу. Совсем напротив, улики говорят об обратном. Не существует никаких улик в пользу того, что подсудимые хотя бы возразили Чарльзу Мэнсону по поводу этих двух ужасных ночей.

Одна Линда Касабьян ответила ему там, в Венисе: “Я же не ты, Чарли. Я никого не могу убить”.

Остальные же не только не воспротивились, напомнил я, но даже смеялись, когда об убийствах на Сиэло-драйв рассказали в телевизионных новостях; Лесли говорила Дайанне, что бить ножом человека — это здорово, что чем больше она этим занималась, тем сильнее ей это нравилось; Сэди уверяла Виржинию и Ронни, что это лучше оргазма.

“Тот факт, что эти три девушки на скамье подсудимых подчинялись Чарльзу Мэнсону и делали то, о чем бы он их ни просил, вовсе не отменяет совершения ими убийства первой степени. Этот факт никак не оправдывает их, не смягчает их вины. Будь это так, тогда наемные убийцы или бандиты-мафиози очень просто уклонялись бы от ответственности. Им стоило бы только сказать: “Ну, я всего лишь выполнял приказы своего босса”.

Мистер Кейт также “намекнул, что Уотсон и эти три девушки страдали неким психическим расстройством, которое не позволяло им правильно оценивать ситуацию и самостоятельно принимать решения. Оно даже лишило их возможности совершить умышленное преступление”. Проблема здесь, сказал я присяжным, лишь в том, что защита ни разу не привела доказательств невменяемости или умственного расстройства; совсем напротив, Фитцджеральд описывал девушек как “умных, понятливых, восприимчивых, хорошо образованных людей”, тогда как приведенные на процессе улики говорят об одном: “подсудимые очень, очень хорошо соображали во время тех ночных убийств”.

Они перерезали телефонные линии, попросили Линду прислушиваться к шумам извне, смыли следы крови со своих тел, избавились от грязной одежды и оружия, вытерли отпечатки пальцев… “Их поведение ясно и однозначно показывает: в обе ночи подсудимые прекрасно понимали, что именно они делают. Они убивали, хорошо подготовившись, и после этого сделали все возможное, чтобы остаться не пойманными.

Нет, леди и джентльмены, они отнюдь не страдали от каких бы то ни было душевных расстройств. Они страдали от очерствевшего сердца, от окаменевшей души”.

Вновь пустив вход старые приемы, Канарек постоянно перебивал мое выступление легкомысленными протестами. Даже лишившись сотни долларов штрафа за неуважение к Суду, Канарек продолжал стоять на своем. Попросив стороны подойти к судейскому столу, Олдер отметил: “На протяжении всего процесса я наблюдал за мистером Канареком и пришел к неутешительному выводу: по ходу разбирательства данного дела мистер Канарек доказал своим поведением и манерами, что он начисто лишен совести, понятий об этике и профессиональной ответственности. Я хочу, чтобы это ясно прозвучало в стенограмме”.

Канарек: “Могу ли я принести присягу?”

Судья: “Я не поверил бы вам и в этом случае”.

Разделавшись с выступлениями адвокатов, я весь вечер потратил на то, чтобы напомнить присяжным основные положения показаний свидетельницы Линды Касабьян. В инструкциях, которые судья Олдер намеревался дать присяжным, имелся один пункт, касающийся показаний соучастников преступления. И Фитцджеральд, и Канарек прочитали вслух самое начало этого параграфа: “Показания соучастников преступления следует рассматривать с недоверием”. Тут они оба и остановились. Я же прочел присяжным остаток: “Это не значит, что вы можете не принимать в расчет такие показания, но скорее вам следует подходить к ним взвешенно и принимать их на веру лишь в той степени, в которой это будет оправдано внимательным изучением всех прочих улик, представленных по делу”.

Затем я взял показания других свидетелей, совершенно независимые от рассказа Линды, и продемонстрировал, насколько они подтверждают и поддерживают этот рассказ. Линда показала, что Уотсон выстрелил в Парента четыре раза. Доктор Ногучи подтвердил, что Парент получил четыре пулевые раны. Линда говорила, что после выстрелов Парент наклонился к пассажирскому сиденью. На полицейских фотографиях видно, что тело Парента свесилось к пассажирскому сиденью. Линда показала, что Уотсон сделал горизонтальный надрез в ставне. Офицер Вайзенхант показал, что ставень был надрезан горизонтально. Только по ночи убийств на Сиэло-драйв я указал сорок пять моментов в рассказе Линды, подтвержденных вещественными уликами и показаниями других свидетелей.

После чего сделал вывод: “Леди и джентльмены, улики в виде отпечатков пальцев, результатов экспертиз, признательных показаний и так далее убедили бы самого закоренелого скептика в мире в том, что Линда Касабьян рассказала здесь правду”.

Вслед за этим я перечислил все улики против каждого из подсудимых, начиная с девушек и заканчивая самим Мэнсоном. Я отметил также, что в стенограмме суда 238 раз упоминается власть, которую Мэнсон в повседневной жизни имел над членами “Семьи" и (в том числе) над соответчицами по делу. Вывод из этого мог быть только один, подчеркнул я: власть его простиралась и на те две ночи убийств. Мэнсон, и никто иной, управлял действиями убийц.

Вспоминая о долгих месяцах следствия, я поражался, каких же трудов нам стоило собрать хотя бы несколько таких примеров.

Helter Skelter.На суде это понятие раскрывалось постепенно, слово за словом и штрих за штрихом. Теперь же я собрал воедино отрывочные показания множества свидетелей, и результат мог ошеломить. Очень уверенно и, как мне показалось, весьма убедительно я доказал, что именно Helter Skelterбыл мотивом убийств и что мотив этот принадлежал Чарльзу Мэнсону и никому более. Я заявил, что обнаруженные на месте преступления написанные кровью буквы “healter skelter” — улика не менее сильная, чем отпечаток пальца Мэнсона.

Мы уже почти закончили. Еще через несколько часов присяжные удалятся на совещание. Я завершил свое подведение итогов на очень сильной ноте.

“Леди и джентльмены, Чарльз Мэнсон говорил здесь, будто наделен властью дарить жизнь. В ночи убийств Тейт — Лабианка он посчитал, что ему принадлежит также право отбирать жизнь у людей. Такого права у него никогда не было, но он сделал это.

Жаркой летней ночью восьмого августа 1969 года Чарльз Мэнсон, этот мефистофельский гуру, исказивший, замутивший сознание всем тем людям, что столь полно предали себя в его руки, выслал из адских глубин ранчо Спана трех бессердечных, кровожадных роботов и — к несчастью для него самого — одно человеческое существо, юную девушку-хиппи, Линду Касабьян.