Чтение онлайн

Но где-то на "двойном" озере, по рассказам, лежал неисправный корабль. То же говорили и про другое озеро по соседству.

Я помню, шел как-то с этого озера и повстречал Улю Иванову - мы с ней учились вместе. Так вот она сказала мне, что воду с того озера пить нельзя: там лежит корабль. Да я и сам знал, что рыбу, которую там ловили, нельзя было жарить - "вспухала" в объеме раза в полтора, а как горячий кусок есть станешь - сильно жжет горло. Есть можно было только в холодном виде. А лучше всего - солить и сушить, а уж только после этого варить из нее суп.

А то еще такое было. В войну-то ведь недалеко от нас находился пост ВНОС (пост воздушного наблюдения, оповещения и связи). Служили там девушки-зенитчицы. И вот уж в конце войны, году в 44-45-м, заметили оттуда, как к "двойному" озеру подлетал "оранжевый корабль", на борту которого горел прожектор. Был даже дан выстрел в воздух - об этом потом много говорили.

Да и недавно, году в 50-51-м видели, как на то же озеро делал посадку "корабль с фарами".

Что они там на озерах делают - Бог их знает. Да вот сами посудите. Однажды в начале века на нашем-то озере, на бережку, видят - на кустах сети развешаны. Не наши сети, с мелкой ячеей.

Старики-то сразу сказали: "Нечистое дело, черт рыбу ловил". Порешили сети сжечь. А они в огне не горят - как студень становятся. Стали топорами рубить - от сетей летят искры. Но изрубили все-таки. Погрузили их на четыре лодки и затопили на той стороне озера. Говорят, один человек после этого умер.

Все, что рассказывал Гусев, мы сразу же записывали. Впоследствии я много раз слушал Александра Петровича. Он приходил ко мне домой и рассказывал. Я, боясь что-либо упустить, вновь начинал записывать. Потом оказывалось, что какой-нибудь рассказ был записан дважды, а то и трижды. Но что интересно имена и названия повторялись точно. Годы назывались либо точно (часто упоминалось и время года или даже месяц), либо приблизительно, но даже в этом случае разница в датах никогда не была более одного года.

– А во время войны, - продолжал между тем Гусев, - неподалеку от нашей деревни был концлагерь Но не немцы там содержались, а наши же, советские люди - времена-то тогда какие были! Точно знаю, что много было там интеллигентов, даже и из Кремля женщина-врач была, которая меня впоследствии от болезни вылечила.

– Значит, заключенным разрешалось из лагеря выходить?
– спросил кто-то.

– Разрешалось. Да и как не выходить: они ведь работали на лесоповале и на полях, в основном картошку для нужд фронта выращивали. Приходили и к нам в деревню. Обычно приходили косить крапиву на задворках - они суп из нее варили. Ну, еда едой, худо-бедно была, а вот мужичкам из лагеря, может, и винца когда хотелось, да где ж его взять? И что же вы думаете? Наладились они к строго определенному времени - к часу дня - ходить на осарки, а ведь в это самое время там находиться нельзя было. Ну, а им-то что терять... Придут, постоят, да и захмелеют - вибрация как раз в это время была, корабль в подземный свой путь отправлялся точно по расписанию.

– Приспособились, значит, - засмеялись мы.

– Да, приспособились, человек-то ведь ко всему приспосабливается. .

– А как же случилось, что вас не обычный доктор лечил, а врач из лагеря?

– Вот это-то и есть один из самых интересных случаев, что произошел со мной.
– Гусев оживился.
– Но начну сначала. Дело было так В 44-м году картошки на полях собрали много. Куда ее девать? Сразу-то всю на фронт не отправишь. Ну и решили на осарках вырыть ямы и хранить ее там. И вот, когда одну яму рыли, - а уж глубоко вырыли, метров около трех, - работник, что в ней находился, позвал вдруг всех нас. А я как раз там был и видел все как есть собственными глазами. Ну вот, позвал он нас, мы к краю ямы подошли, видим - пытается он со дна ямы лопатой какой-то шар поднять. А шар поперечником миллиметров в 180-200 будет, в грязи, и будто бы известью выпачкан. И никак у рабочего с шаром этим ничего не получается: и так он его, и сяк - никак не поднять. Бросили ему лом. И ломом поднять не может. А у шара-то уже видны стали с боков как бы прорези сквозные. Вот он лом-то в прорези эти вбил, подналег, да и скрутил ему голову!

– То есть как "скрутил"?
– не поняли мы

– А так Шар-то, оказывается, приделан был к трубе, что под углом примерно градусов в 45 уходила под землю, в сторону кратера - потому его и поднять не могли. Ну а работник ломом шар от трубы той и отломал. В этот момент то ли сам шар, то ли что-то в земле под шаром зажужжало.

– Зажужжало?!

– Да И шар стал греться.

– ?!

– Рабочий схватил его руками и тотчас же бросил - горячий, говорит. И потом в течение минуты у всех у нас на глазах человек этот как бы опьянел говорить стал несвязно, ну буквально как пьяный, потом зашатался и упал на шар, прямо шеей. Из ямы его на веревках вытащили - он без сознания, а шея и руки сильно обожжены. Шар из ямы выбросили. Мужчину позже привели в сознание, но о случившемся он ничего не помнил дня три. После этого у него на руках и шее кожа облезла. Звали этого человека, помню, Романом, рыжеволосый такой. После освобождения из лагеря он уехал, да на родине прожил недолго умер. Жена его еще потом нам в деревню письмо прислала - сообщала о его смерти.

– Что же шар?
– с нетерпением воскликнули мы.

– Шар - Старик помолчал - Отец-то ведь мой был сельским кузнецом. Ну вот, пока взрослые вокруг работника суетились, я шар этот взял - и в кузницу. Водой его отмыл и стал пробовать ковать - от шара летят искры длинные и лопаются с треском, и запах при этом неприятный. От ударов грязь совсем отвалилась, и стало видно, что снаружи шар как бы золотисто-серебристый, оплавленный, и в поверхность вкраплены зерна светлого металла вроде цинка. Вид и узор этих вкраплений напоминал соты, но были они помельче и не симметричные. Внутри шар был полым, стенки всего миллиметров в 10, сверху отверстие, миллиметров в 80 поперечником, против него, снизу - остатки обломанной трубы сантиметра 3 диаметром, вдававшейся внутрь шара и приваренной аккуратным тонким швом, а сбоку шара, по всей окружности, шли овальные вертикальные прорези - их было семь или девять. Нигде никаких острых углов - все как бы заглажено. Внутренняя поверхность шара была черная, словно вороненая. И на внутреннем пространстве, между верхним отверстием и боковыми прорезями, друг против друга находились две гравировки, будто бы тонким острым резцом чернение насквозь прорезали до светлого металла.

Гравировки эти были такими...
– Гусев стал рисовать.

Мы склонились над бумагой. От диска, окруженного какими-то лучиками, вправо шли девять точек, над третьей был изображен серпик вроде лунного, над восьмой - крупная черная точка. Схема Солнечной системы? В верхней части рисунка была изображена синусоида с увеличивающимся шагом и какой-то завитушкой на конце, внизу, в рамке, знаки типа "равно" и "дельта". От третьей (считая от диска) точки вниз шла пунктирная линия, на которой в нескольких местах имелось изображение "ракеты", двигавшейся "от Земли".

– А здесь что было?
– спросил кто-то, указывая на полупустое место в левой части рамки.

– Здесь, видно, ломом изображение побили, - ответил Александр Петрович. Пунктир этот вообще-то заходил на внутреннюю поверхность снаружи, через "окна", но наружная часть шара была сильно побита и поцарапана - ничего не разобрать.

Я уже говорил вам, что мне в то время было 16 лет. Все это я зарисовал и записал. Не смог только я скопировать надпись в одну строку над этой гравировкой - очень уж сложный шрифт, вроде арабского... Гравировки эти видел и тоже зарисовал заведующий лесным хозяйством Александр Лукичев. Но он уже умер...

– Эти рисунки и записи у вас сохранились?
– спросил я.

– Нет. Перебирали мы с женой старые фотографии, письма, наткнулся я в бумагах и на эти записи, а потом, когда все припоминаться стало, дай, думаю, еще раз посмотрю - а рисунка-то уж и нет!

– Куда же он делся?

– Рисунок этот я вклеил в "Малый атлас мира". Брат мой, помню, перерисовал его себе в блокнот. "Атлас" потом сдали в макулатуру, а блокнот у брата куда-то затерялся...

– Далеко ли от места падения "стрел" был найден шар?

– Нет, метрах в двадцати... А картошка в той яме так и сгнила. Ее шлаком сверху завалили, да спустя несколько дней верхний слой стал как бы колыхаться и проседать. Туда шест сунули, а он и прошел без сопротивления до самого дна. В войну целую яму картошки сгноить - за такое можно было и поплатиться. Вот уж бригадир-то наш поволновался: побыстрей, да чтоб никто не заметил, мужики завалили яму шлаком, а сверху, я помню, еще и пирамидку из крупных шлаковых кусков сложили, чтобы, значит, место это отметить.