Чтение онлайн

Устроили дознание, а те говорят: "Простите, черти попутали, деньги большие обещали за лошадей этих".
– "Какие черти?" - "А такие: зеленые и на копытах". Не поверили им. Собрали сход всей волости и порешили: сына помиловать по молодости лет, а отца - убить.

– Как так убить? Возможно ли было такое?

– А вот слушайте. Собрался сход, кричали много, и все-таки так решили, поскольку эти двое своими действиями три семейства, своих же селян, под голод подводили. Священник несколько раз слово брал и все просил о помиловании. Да ведь виданное ли дело: у своих, у крестьян, воровать! На том и порешили. Составили бумагу. А в деревне жил один пьяница - совсем пропащий мужик. Говорит: "Дайте я убью". И вот, что же вы думаете - собрали всю деревню, ребят отвели подальше, осужденного того к дереву привязали - и он, и священник до последнего о помиловании просили, - и пьяница тот прямо ему из ружья... Такие, говорят, порядки были... В народе про вора этого так потом говорили: "Продал душу дьяволу". А цыгане с той поры через деревню в кибитках своих - с гиканьем, и уж чтоб остановиться - упаси Боже!

...За окнами шумели редкие машины. Осенний день клонился к закату. Мы находились в планетарии, в центре города. Сидевший перед нами человек говорил о давно прошедших временах, людях, событиях. О странных, невероятно странных событиях! И я вдруг ощутил то, что впоследствии ощущал не раз: время, в котором я существовал, перестало иметь лишь сиюсекундную значимость; оно вдруг дало трещину; затаив дыхание, я погрузился в нее и обнаружил, что движение времени, протекавшего над моей головой и уносившего к старости и разрушению весь этот город, всех людей, весь мир, - это течение лишь вовне; в глубине же его плотная граница была лишь спереди, в настоящем. Я обернулся назад и увидел огромное мутное пространство: давно ушедший мир, сохранившийся здесь в неприкосновенности - в него можно было войти; этот человек говорил о нем, и он стоял рядом - нас было двое. Испугавшись новизны ощущений, я вынырнул наверх. Ярко горел электрический свет.

– А было, говорят, и такое, - продолжал свой рассказ Гусев.
– Стали в одной из деревень дохнуть куры. Тоже беда. Оказалось, что пастуху зеленые человечки дали мешок "муки", так как корм у него кончился. И попросили "муку" эту рассыпать по деревне. После чего куры-то и стали дохнуть.

Или вот какой случай произошел летом 40-го года у Прасковьи Гусевой. Звали ее все Лешиха, поскольку отца ее, лесника, прозвали в народе Лешим за то, что он знался с "зелеными"... Пошла она на двор, а там рядом с коровой стоит этот. Корова ведет себя спокойно. На боку у нее - белое пятно, а из середины его кровь идет. Лешиха на того "зеленого" кричать стала, ругать его - а он и внимания не обращает. Пошел не спеша на задворки. Там его еще трое ждали. Она и их отругала. А они все четверо так потихоньку и пошли...

Моя бабушка тоже мне рассказывала, что после войны решили как-то поросенка зарезать. Зарезали, стали в огороде шкуру палить, смотрят - а сзади, внизу, шов заросший, в виде креста, именно шов, какие при операциях делают. А поросенок-то незадолго перед этим вел себя странно: есть перестал, кричал, почему и заколоть его решили Да и сама бабушка говорила, что в это время дня три какой-то страх на нее нападал.

– А может, просто шрам был у животного, или, скажем, чемнибудь кожу он себе так сильно распорол, что действительно швы накладывать пришлось?
– спросил кто-то.

– Нет.
– Гусев уверенно помотал головой.
– Уж бабушке ли не знать свою скотину!.. Не было ничего такого, да и, сами понимаете, когда крестьянин поросенка маленького покупает, так уж осмотрит как следует - не больной ли? Нет, никаких швов до этого не было.

А то еще такое дело было, я сам тому очевидец. Случилось это опять же году в 45-46-м, примерно в сентябре. Пастух рано утром вышел, а на улице-то туман; но увидел все-таки, что на осарках, на крыше одной из житниц сидит здоровенный глухарь. Пастух сразу ко мне заходит. "Сашка, - говорит, - вон глухарь-то какой здоровенный на крыше сидит!" А у меня как назло - ни одного патрона. Я - сразу к Гепеухе (а мы с дядей Андреем, несмотря на разницу в возрасте, друзьями были). Давай, говорю, ружье-то скорей! Тот ружье и патронташ схватил - и на улицу. А было у него 12 патронов. Подошли мы к глухарю метров на 50. Гепеуха прицелился - ба-бах! Мимо! А глухарь-то сидит! Он - еще патрон. Опять мимо?! Не может быть! Подошли ближе. Выстрелили. Видно, что дробь по птице хлещет, бьет ее, перья рвет, а глухарь сидит - как окаменел, ничего не чувствует. Мы уж совсем близко подошли, бьем, уже обозлились. Остался последний патрон, а был он с крупной дробью. Дядя Андрей выругался - чертово, говорит, место!
– да уж вот этим-то зарядом глухаря и сшиб. Ну, глухарь - как решето, и упал лишь потому, что последним этим выстрелом ноги ему перешибло. Пришли домой к Гепеухе. Сидим, разговариваем о деле таком необычном. Потом решили еще раз глухаря осмотреть. И что же? Из груди у него - сразу-то мы и не заметили!
– высовываются две проволочки, как бы медные, каждая в четверть длиной (четверть - расстояние между расставленными большим и указательным пальцами). Мы грудь ножом разрезали, а там - небольшой четырехугольный предмет, довольно тяжелый; проволоки из него выходили.

Глухаря сварили, но запах от него идет неприятный - нельзя есть. Швырнули его собаке Султану - и та не ест. Я еще, помню, с тех проволочек трубочки срезал - для блесны. А предмет тот четырехугольный и хозяйка, тетка Авдотья, видела. Мы его потом в крапиву забросили...

* * *

Разговор закончился поздно. Услышано в тот вечер было много. Масса необычной информации, выданной Гусевым, к концу беседы занимала в пространстве уже значительный объем; ее авангарды вторглись в головы слушавших. Одни были сокрушены и капитулировали, другие, заключив тайный договор, разворачивали свои войска совместно с новым союзником, третьи медленно отступали, не видя необходимости начинать кампанию, четвертые остались за стенами собственных крепостей, давая авангардам "врага" обтекать их, пятые сами ринулись в атаку. Гусев ушел, но воздвигнутое им государство уже жило: оно нападало и защищалось, его границы деформировались, стены воздвигались и рушились. Выпущенные им через трещину времени призраки, выйдя из далекого, размытого, мутно-дымного прошлого, вошли в наше настоящее. Мы произносили их имена, называли их деревни, говорили о событиях их жизни. Еще было неясно, что там, у них, произошло, но имена и названия эти, произносимые нами сейчас, вновь обретали под собою плоть; так' мастер, найдя забытую всеми форму, вновь вливает в нее гипс и, глядя на отливку, видит иную эпоху, идею, характер своего далекого собрата.

Темная и холодная каменная громада города, облепленная мокрыми осенними листьями, оказалась вдруг забытой нами; ее форма ушла куда-то в запасники сознания, и взамен проявилась и окрепла другая: в золотистом воздухе возникло бесхитростное русское селение. Солнце опускалось. Стадо коров, шумно дыша, возвращалось с пастбища. В низинах и над озером уже поднимался туман, и над ним будто бы парила в воздухе аккуратная деревянная часовенка. Сильно пахло сеном. Босоногий мальчишка бежал по дороге, потом остановился и, отвернувшись, стал смотреть куда-то. В тяжелой от влаги траве надсадно кричали кузнечики...

На дальних подступах

– А как вы все-таки толкуете Посещение?..
– Хорошо, я вам скажу. Только я должен предупредить вас, Ричард, что ваш вопрос находится в компетенции псевдонауки под названием ксенология. Ксенология - это некая неестественная помесь научной фантастики с формальной логикой. Основой ее метода является порочный прием - навязывание инопланетному разуму человеческой психологии. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1

– Ерунда все это! Когда я слушал Гусева в первый раз, и он знал, что его слушают люди из астросекции, он и рассказывал обо всем этом как о падении метеорита. А как только его начали слушать аномальщики, сразу же появились "корабли", "зелененькие", глухари с "передатчиками". Он подлаживается под нас и выдает то, что нам хочется.

– Торопиться с суждениями не надо, - возразил астроному Евгений Каштанов. Любая легенда неизбежно имеет в реальной жизни какую-то отправную точку...

– Легендами пусть занимаются фольклористы. Но если вы, аномальщики, хотите делать Науку, то для работы необходим объект изучения...

– Легенды тоже объект для работы, и к делу нужно подходить всесторонне, сказал кто-то. К разговору подключалось все больше людей.

– Но вы не имеете и легенд как таковых: вчера это были одни легенды, сегодня - другие.

– А что в рассказах изменилось?

– Я уже говорил...

– Нет, погодите. Встаньте на позицию Гусева. Человек приходит в планетарий. Для него это место - государственное учреждение, он вошел сюда с содроганием сердца. Начал рассказывать. Назвал имена, даты, селения - все это можно проверить. Человек понимает: то, что он рассказывает - необычно, и опасается выглядеть смешным. Но он выдает нам не то, что "нам хочется", а то, что мы можем принять из известного ему. Допустим, он ориентируется по нам, по нашему поведению, глазам, вопросам, репликам. А как же иначе? Начни мы все смеяться - и он бы ушел, прояви мы больше сердечности - он рассказал бы больше...

– Ну да, про зеленых чертиков и русалок... Если пить всей деревней - и не такое увидишь.

– Не надо так... Я не понимаю, почему один и тот же рассказ должен считаться для фольклориста достойным внимания, а для аномальщика - нет.

– А потому, что фольклорист за сообщением о таинственной вибрации увидит прежде всего слова о "комарином писке" и найдет отправную точку легенды реальный писк реальных комаров. А аномальщик, начав с реального "комариного писка", закончит несуществующей вибрацией...