Химик
Шрифт:
Это не первый раз, когда женщина пытается меня ударить. Как профи, перехватываю ее за запястье, прежде чем она успевает коснуться моей щеки, опускаю ее руку вниз:
— Уууу, Маша! Для женщины, которая утверждает, что не хочет меня, ты определенно желаешь физического контакта.
Она поднимает вторую руку, чтобы ударить с другой стороны, и я опять блокирую ее, сейчас надежно удерживаю обе тонкие запястья. Ухмыляюсь:
— Если хочешь получить кусочек меня, стоит вести себя мягче, покладистей и попросить!
— Я тебя ненавижу! — Орет она мне в лицо, халат на ее груди немного разъехался и видна ложбинка.
— А я ненавижу тебя сильнее! — В ответ уже ору я, сглатывая тонну влаги, образовавшуюся от вида сексуально приоткрытого занавеса ее бархатной кожи, которую готов облизать, как тарелку с остатками меда.
Признаюсь, не очень умно высказался, но это лучшее, что мог сообразить в таких условиях.
— Отлично!
Это последнее, что она выдала. До того, как мой рот опускается на ее. И мы впиваемся в губы друг другу.
Я целовал эти губы в офисе, целовал губы сотни девушек до нее. Можно, пересчитать на пальцах тех, кого я действительно помню. А этот поцелуй? Его я забуду не скоро. Наши губы схлестнулись в яростном влажном поцелуе. Не могу перестать касаться. Мои руки везде: на ее лице, в ее волосах, потом спускаются вниз по ее спине, сжимаются на ее бедрах. Притягиваю ближе, безрассудно желая чувствовать сильнее, желая, чтобы и она почувствовала, что делает со мной.
Нуждаясь в воздухе, отрываю свои губы от ее рта и набрасываюсь на шею. Я упиваюсь ей, словно голодный. А я таким и был, изголодавшимся по ней. Вдыхаю ее запах, когда облизываю, посасываю и покусываю кожу на тонкой шее, двигаясь по скуле к нежному женскому ушку.
Она бессвязно хнычет, но мне все итак ясно. Звук ее голоса, дикий и сексуальный, издает рык. А аромат. Господи помилуй, она пахнет как… цветы и сладости. Как декоративные кондитерские шоколадные розы на верхушке торта. — «Чертовски вкусно!»
И ее руки, не остаются без участия! Она хватается за мои плечи, и жар от ее ладоней проникает через ткань моей футболки. Да я переоделся, пока принимала ванну. Она скребется своими ноготками вниз по моей спине, и запускает свои пальчики под пояс моих брюк, сначала царапается, а потом хватает меня за зад.
Я умираю. Я сгораю. Моя кровь — чертова лава, и я чувствую, что мы растаем прежде, чем успеем добраться до дивана. Маша задыхается вздохами от поступающего скоростного кислорода, не успевающего добраться до легких, когда я губами ловлю мочку ее уха, и мой язык начинает свой танец с ее плотью.
— Кирилл? Кирилл, что мы делаем? — Возмущается и стонет девушка.
— Я не знаю, — шепчу охрипшым голосом, — только прошу, не переставай меня касаться. — И она не перестает.
Вернулся к ее губам. Проникаю языком ей в рот, провожу им по сладкому языку, и танцую танец страсти. Просто умираю от желания проникнуть своим возбужденным до фуллерита удавом в ее влажное желанное тело. Чувствую, как ее бедра подались вперед ко мне. И вся кровь, что есть во мне, опускается вниз, делая меня таким твердым, как никогда в жизни.
— Ты знаешь, как сильно я этого хочу? Тебя хочу? Боже, Маша… я же мечтал об этом… просил. Ты превращаешь меня… ааа, я не могу… насытиться тобой!
Ее руки сейчас на моей груди, гладят меня, царапают, двигаются вниз к животу, до тех пор, пока одна из них не касается моих штанов спереди, и я издаю шипящий звук от сущего мучительного наслаждения. Я не могу дышать, а она гладит через брюки мой стояк, готовый порвать ширинку, подаюсь бедрами вперед. Всякая видимость контроля и тактичности исчезает.
Распахиваю халат, руки кладу ей на грудь, она выгибает спину, чтобы стать еще ближе ко мне. Я сжимаю ее, а она снова стонет. Скольжу пальцами по шелковистой коже, сжимаю соски, мне хочется потянуть и целовать эти два совершенства до тех пор, пока они не станут пиками верхушек гор. Ее рот на моей шее, целует меня, а я поднимаю свой подбородок, возбуждаясь, наслаждаюсь еще сильней, от ласкающих мою кожу губ.
Такого еще не было. Со мной такого не происходило. Никогда не испытывал ничего подобного ни к одной женщине, и не важно, что это смесь злости и похоти.
— Кир… Кирилл, я не могу так поступить. Я в отношениях с Андреем, — говорит она, задыхаясь.
Ее признание на меня не действует так, как того следовало бы ожидать. Может потому что ее рука до сих пор у меня на ширинке, когда она это говорит. Машины действия говорят совсем не то что ее слова. Руки и бедра, которые все еще притягивают меня сильнее, касаются меня и умоляют о большем.
— Все хорошо, Шоколадка. Ладно. Люби Андрея. Выходи за него замуж. Только, пожалуйста… Боже… пожалуйста, просто давай трахнемся.
Я даже не понимаю, что говорю. Не понимаю о чем. Всего одна мысль выстукивает у меня в голове, словно первобытная мелодия:
— «Еще!»
Опускаю свой подбородок, чтобы прикоснуться снова к ее райским устам. Но вместо губ, попадаю в ее ладонь. Открываю глаза, и чувствую, что своей рукой она закрывает мне рот. Ее грудь вздымается и опускается от частого дыхания.
И тут я вижу ее глаза, ощущаю, будто мне прилетело гранатой в грудь. Потому что в ее широко раскрытых зеленых глазах была паника… и растерянность. Пытаюсь произнести ее имя, но голос приглушен маленькой ладонью.
Когда она говорит, я слышу всхлипывание в голосе:
— Я не могу это сделать, Кирилл. Прости. Андрей… эта работа… это моя жизнь. Вся моя жизнь. Я… я не могу. А еще твоя невеста!
Она дрожит. Свободной рукой запахивает халат. И вдруг моя потребность, моя страсть и мой бешеный стояк, все отошло на второй план, осталось огромное желание успокоить ее. Сказать ей, что все нормально. Что все будет хорошо.
Что угодно. Я скажу все что угодно, чтобы стереть этот взгляд с ее лица.
Но она не дает мне и шанса. Как только она убирает руку от моих губ, сразу же убегает, и запирается в спальне. Исчезает прежде, чем я успеваю сделать вдох. Мне следует пойти за ней. Надо сказать ей, что это нормально, если она решила притормозить. Что это ничего не изменило, и не изменит. Нас тянет друг к другу.
Падаю на диван и откидываю голову назад. Смотрю на потолок и сжимаю пальцами переносицу. Как так получилось, что такая простая вещь, как секс, стала такой чертовски сложной?