Чтение онлайн

Эриксимах. К вечеру тебе станет лучше. А завтра поправишься.

Сократ. Умоляю тебя, останься. Я уверен, как только ты выйдешь за дверь, я совсем расхвораюсь. За тобой опять прибегут, вот увидишь! Оставь свой плащ, не бери палку, положи на место фонарь.

Эриксимах. Но меня ждут. Кто-то вот так же корчится на своем ложе и молит богов, чтобы я поторопился… Послушай, Сократ, я привык ставить тебя выше всех смертных. Призови на помощь возвышенное спокойствие своего разума, прогони страхи — говорю тебе, что они ложные. Продолжай принимать подогретую воду. Поменьше думай. Отлежись. Следи, как меркнет солнечный луч на стене, как свет мешается с тенью и постепенно день уступает место ночи. Время само по себе великий целитель. Говорю тебе, кризис прошел. Твой организм одержал победу. Завтра, когда взойдет солнце, ты будешь бодр и весел, Ну, я побежал.

Сократ. Что ж, иди. Только сначала ответь на один вопрос. Всего один. Я не отпущу тебя, пока ты не поможешь мне уяснить то, что меня тревожит. Видишь ли, я хотел бы знать..

Эриксимах. Ага, значит тебе действительно полегчало! Наш мудрец воскрес и опять принимается размышлять. И, разумеется, о высоких материях, куда более возвышенных, чем тошнота и лихорадка!

Сократ. Нет, нет. Я вовсе не чувствую себя здоровым. Меня угнетает именно мысль о моей болезни. Послушай… Если ты сейчас уйдешь и ничего мне не скажешь, этот вопрос не даст мне покоя, и все услуги, которые ты мне оказал, пропадут даром по твоей же вине. Снова начнется лихорадка, снова бессонница или, наоборот, сонливость. Выслушай меня, Эриксимах.

Эриксимах. Ну хорошо, хорошо… Говори. Но, клянусь, одной ногой я уже за порогом!

Сократ. Скажи мне… Вот ты все время твердишь, что я снова стану совершенно здоров и ко мне вернутся все мои способности, все равно как ветвь, которую пригнула к земле рука ребенка или птица своим весом, выпрямляется, когда ее отпустят, и, немного поколебавшись, возвращается к прежнему состоянию, — так?

Эриксимах. Вот именно.

Сократ. И в то же время ты говоришь мне, что тебе надо бежать к кому-то другому, которому ты тоже нужен, а от него ты, надо полагать, понесешься к третьему, и так далее и так далее. Как же ты можешь, видя столько разных людей, наблюдая различные болезни, с такой уверенностью предсказывать, чем кончится недуг, как тебе удается предвидеть, улучшится или ухудшится состояние всех этих больных, между которыми нет ничего общего, кроме того, что они больны, и которые похожи друг на друга только тем, что все они охают и стонут?

Эриксимах. Но разве ты не перескакиваешь от одной мысли к другой? Разве, меняя собеседника, ты не меняешь одновременно манеру говорить, тон беседы? Будто ты не знаешь (а ты это великолепно знаешь), что аргументы, которыми ты опроверг Зенона, вовсе не те, которыми ты покорил нашего Федра! Неужели ты стал бы разгадывать, успокаивать и исцелять все души одним способом, одними и теми же лекарствами?

Сократ. Постой. Не перебивай меня. Если твое время дорого, то время моей мысли мимолетно. Когда я желаю что-то понять, то именно этот миг, миг желания, самый благоприятный для того, чтобы ум мой мог усвоить объяснения, которые ему предлагают. Ум тем более восприимчив, чем более он расположен сам произвести то, к чему он стремится… Впрочем, это относится к любой пище, не правда ли, и то же самое, говорят, происходит при оплодотворении, верно?

Эриксимах. Да, я слыхал об этом.

Сократ. Позволь, я изложу тебе в самом первозданном виде суть того, что меня поразило. Речь идет о тебе. Ты тот, кто помог мне или пытался помочь, но сейчас я буду рассматривать тебя только как человека, который обладает способностью оказывать мне эту помощь, мне и многим другим. Твое искусство — вот что для меня загадка. Я спрашиваю себя, каким образом ты знаешь то, что ты знаешь, каким должен быть твой разум, чтобы он мог снабдить тебя умением говорить, как ты говорил со мной только что — без обмана и ложной самоуверенности, сказав или, вернее, предсказав, что завтра я исцелюсь и мое тело восстановит все свои силы, едва лишь забрезжит день. Мне кажется чудом уже то, что ты существуешь, ты, врач, и твоя медицина; чудо — то, что дает тебе возможность читать в моем организме его будущее и предугадывать поворот к лучшему. Это тело — мое, я его хозяин, а между тем оно доверяет свои тайны не мне, а тебе, оно не докучает тебе своими недомоганиями, своей болью и усталостью, не извергает их на тебя, словно брань и проклятья, когда ему что-то не нравится. Со мной, с моим духом мое тело обращается, словно с собакой: вместо разумных объяснений ей грозят или наказывают ее; а с тобой оно говорит ясным и вразумительным языком, оно объясняет тебе, чего оно хочет, чего не хочет, что и как с ним происходит и почему это происходит. Как странно, что ты знаешь обо мне в тысячу раз больше, чем я сам, и что я наг и прозрачен перед лучом твоего знания, для себя же самого я темен и непроницаем. Да что я говорю! Ты даже видишь то, чем я еще не успел стать, ты предуказываешь моему телу некое благо, которому оно обязано следовать, которое оно обретет как бы по твоей воле и в назначенный тобою срок. Подожди! Ты на меня так смотришь, как будто удивляешься моему удивлению, словно я задаю тебе детский вопрос.

Эриксимах. Я жду, о славнейший из мудрецов, и я действительно удивлен. И все же прошу тебя, не забудь, что каждое из твоих слов удлиняет чье-то тревожное ожидание…

Сократ. Да ты выслушай меня. Ведь ты часто заходишь ко мне, слушаешь разговоры моих друзей со мною, сам в них участвуешь… Ты прекрасно знаешь, что я целыми днями, если только меня не отвлекают разные житейские дела, только и делаю, что вопрошаю самого себя. Я делаю это мысленно или с помощью собеседника, незаметно для него направляя его мысль, показывая ему противоречия в его суждениях, — так, всеми способами, я стараюсь получить по возможности правильное, непредвзятое представление о самом себе: по-моему, нет другого предмета, в который стоило бы углубиться больше, чем в этот… И я пришел к выводу, что другого «я», более достойного жить, не существует, ибо цель жизни, как мне кажется, состоит вот в чем: все отпущенное нам время и все силы надо употребить на то, чтобы сотворить или отыскать нечто такое, что сделало бы совершенно ненужным, немыслимым и нелепым всякую попытку начать жизнь заново. Одним словом, жизнь должна быть такой, чтобы не нужно было ее повторять. То есть первейшим желанием, пронизывающим всю жизнь, должно быть стремление познать самого себя с такой полнотой, чтобы к тому времени, когда твоя жизнь достигнет наивысшей точки, ничто уже не могло бы ее перестроить, ничто не изменило бы ее форму и способы самоосуществления. Так бывает, когда растет дитя, когда первые, еще несмелые движения раз от разу обогащают его опыт, копятся и складываются, постепенно превращая его в господина над собственным телом и чувственными вещами, и эта власть, будучи однажды приобретена, не может более возрастать или видоизменяться, и даже мысленно ее невозможно воспроизвести иначе, чем она есть. Это конечное обладание собой будет и пределом самопознания и, как последняя капля, до краев наполнит сосуд. И коль скоро мера будет исчерпана, я пойму, что срок моей жизни истек.

Ну так вот, друг мой Эриксимах, я всеми силами стремился к этой цели… Разумеется, я не стану утверждать, что познал во всех подробностях мое смертное тело — откуда мне было знать, какие беды еще могут на него свалиться. Но зато я льстил себя мыслью, что моя душа сумеет обуздать если не все, что творится с телом (ибо есть муки, утолить которые никто не властен, и есть испытания, которые невозможно перенести), то по крайней мере все, что, исходя от тела, силится отвратить нас от Истины, от Красоты и от Справедливости. А ты, ты заставил меня усомниться в самой сути моих убеждений и надежд. Ты показал, что ты знаешь меня лучше, чем я сам, что ты способен даже предвидеть перемену моего самочувствия: ты уже видишь меня веселым и полным сил, между тем как сам я еще нахожу себя больным и беспомощным. Выходит, все мои усилия, вся моя философия — ребячество, мое умение управлять собой изнутри рушится перед твоим искусством, действующим извне, искусством, которое уловляет и мое тело, и мою душу вместе в одну общую сеть, сеть твоей хитро сплетенной науки так что весь мир моей мысли единым махом очутился у тебя в плену?

Эриксимах. Полно, не превращай меня в чудовище, великий Сократ… Я отнюдь не всесилен и не всемогущ, как ты воображаешь. Слишком очевидны рубежи моих возможностей. Если уж говорить правду, я имею дело лишь с феноменами, я пытаюсь разобраться в сложном нагромождении явлений, чтобы облегчить насколько возможно участь людей, тех, кто просит у меня совета; и, делая это, я стараюсь причинить им как можно меньше вреда, ибо, заметь, лекарю надлежит бояться собственного искусства Он не торопится обнажать свое оружие Это верно, что я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, — ты и представить себе не можешь, насколько лучше… Лучше, чем тебе, мне ведомо, что делается у тебя в животе и даже в твоей голове, столь светлой, Сократ; я действительно могу сказать — хоть и не с полной гарантией, но почти наверняка, — что будет с тобой завтра, в каком настроении ты проснешься. Но во что выльется это настроение, какие превосходные мысли внезапно придут тебе в голову и чем ты порадуешь и восхитишь нас вечером — вот этого, мой Сократ, я не знаю Если бы я умел это предсказать, твоя слава была бы моей славой, люди и боги сочли бы меня Сверхсократом… Ты не постигаешь себя, ибо ты смертен, и твой дух, слишком высокий для смертного, но стесненный ограниченным временем, вынужден отделять себя от всякого бремени тленности; если бы ты знал то, что знаю я, ты не мог бы знать того, что ты знаешь… Прощай. Препоручаю тебя, вместе с твоим демоном и твоим телом, заботам благосклонного Асклепия.

Сократ. Да, но… Ушел. Уже ушел! Эти врачи вечно куда-то бегут. Не знаю, впрочем, что было бы с медициной, да и со смертными, если бы к каждому был приставлен врач, который бодрствовал бы день и ночь, ни на минуту не переставая наблюдать за пациентом… Этот меня покинул. Оставил меня на полпути между тем, что он знает, а я не знаю, и тем, о чем знаю я, а он не догадывается… Мой дух все еще смутен, его заволакивают облака посторонних чувств; и, как оракул, я повторяю странные, полные смысла и бессмыслицы слова: «На мне держится все, а сам я — вишу на волоске!»

?? ?? ?? ??

?? ?? ?? ??

?? ?? ?? ??

«Ты меня… до того заговорил, что в голове у меня полная путаница, И еще, по-моему, если можно пошутить, ты очень похож, и видом, и всем на плоского морского ската: он ведь всякого, кто к нему приблизится и прикоснется, приводит в оцепенение, а ты сейчас, мне кажется, сделал со мной то же самое — я оцепенел… Не знаю, как тебе и отвечать».

Так говорит, обращаясь к Сократу, персонаж одного из произведений Платона. Впечатление, по-видимому, отвечавшее действительности. Афинский философ Сократ, сын Софрониска, был тем, что называется лицо без определенных занятий. Ни одной строчки, написанной им, до нас не дошло, и нет оснований предполагать, что он что-либо написал. Этого человека можно было видеть на улицах и базарах, он подходил к толпе, слушавшей какого-нибудь краснобая, и задавал оратору самые простые вопросы. Они касались не столько существа дела, сколько принципов мышления. В конце концов противник начинал путаться и растерянно умолкал. Сократ был чрезвычайно популярен. Нищий и независимый, он презрительно отклонил попытки правительства тридцати тиранов привлечь его на свою сторону. Нет никаких сведений о болезни Сократа и о враче по имени Эриксимах. В 399 году до н. э. родоначальник диалектики, или искусства отыскивать истину путем методического вскрытия противоречий в ответах оппонента, был привлечен к суду по обвинению в непочтении к богам. В речи перед судьями, художественно пересказанной Платоном в знаменитой «Апологии», Сократ говорил о своем демоне — внутреннем голосе, который повелевает ему следовать правде. Он был казнен (выпил яд), отказавшись от негласно сделанного ему предложения покинуть Афины.

Эта краткая справка нужна, чтобы оценить дистанцию между историческим Сократом и образом, который создан классиком французской литературы XX века Полем Валери. Подражая Платону, Валери написал свое произведение в форме диалога. О чем спорит выздоравливающий философ с медиком, которого ждут новые больные? Не так легко прокомментировать диалог Валери, многозначный, как всякое истинное произведение искусства; попробуем вскрыть один из его слоев.

Медицина — такова уж ее природа — вынуждена сопрягать две противоположные точки зрения на человека. Имея дело с человеческой индивидуальностью, врач должен уметь понять внутренний мир пациента — мысленно поставить себя на его место. Но как ученый он обязан отделиться от своего «объекта», взглянуть на него со стороны. Парадокс медицины заключается в том, что именно этот путь отчуждения обеспечил ее прогресс. Достижения медицины стали возможны благодаря тому, что она сделала организм человека предметом объективного естественнонаучного исследования.