Чтение онлайн

— Я и сама удивилась. Говорю Кларе: «Слышишь?», а Клара не слышала.

— Еще бы.

— Возьми пирожок, ты любишь с капустой. Он вообще мальчик очень продвинутый. Мать сегодня в спешке кофту наизнанку надела, а он мне подмигнул — разве, говорит, не смешно, тетя Даша?

— Воображение, — сказал Ложкин. — Пустое женское воображение.

— Не веришь? Пойди, погляди. Прогуляйся, тебе не вредно.

— И пойду, — сказал Ложкин. — Завтра же пойду. Чтобы изгнать дурь из твоей головы.

В четверг Ложкин, сдержав слово, пошел к Щеглам. Щеглы, родственники по женской линии, как раз собирались в кино.

— Я уж думала, вы забыли, — с укором сказала Клара. Она умела и любила принимать чужие одолжения.

— Сегодня Николай Иванович с Лешенькой посидит, — сказала баба Даша. — Мне по дому дел много.

— Не с Лешенькой, а с Леонардо, — поправил Борис Щегол, завязывая галстук. — А у вас, Николай Иванович, есть опыт общения с грудными детьми?

— Троим образование дал, — сказал Ложкин. — Разлетелись мои птенцы.

— Образование — не аргумент, — сказал Щегол. — Образование дает государство. Грудной ребенок — иная проблема. Почитайте книгу «Наш ребенок», вон там на полке стоит. Вы, наверное, ничего не слыхали о научном воспитании детей?

Ложкин не слушал. Он смотрел на ребенка, лежавшего в кроватке. Ребенок сосредоточенно разглядывал погремушку.

— Агу, — сказал Ложкин, — агусеньки.

— Агу, — вежливо откликнулся малыш, отвечая на приветствие.

— Боря, осталось десять минут, — сказала Клара. — Где сахарная водичка, найдете? Пеленки в комоде на верхней полке.

Николай Иванович остался с ребенком один.

Он постоял у постельки, любуясь мальчиком, после чего неожиданно для самого себя спросил:

— Тебе почитать чего-нибудь?

— Пожалуй, — сказал младенец.

— А что почитать-то?

— Селе… сере… серебряные коньки, — ответил Лешенька. — Баба читала.

Язык еще не полностью повиновался ребенку.

Лешенька-Леонардо протянул ручонку к шкафу, показывая, где стоит книжка.

— Может, про репку почитаем? — спросил Ложкин с сомнением, но ребенок отрицательно помотал головкой и отложил погремушку в сторону.

Ложкин читал больше часа, утомился, сам выпил всю сахарную водичку, а дивный ребенок ни разу не намочил пеленок, не спал, не хныкал, увлеченно слушал, изредка прерывая чтение деловыми вопросами: «А что такое снег? Голландия — это где?»

Старик Ложкин как мог удовлетворял любопытство младенца и все больше поддавался очарованию его яркой личности.

К тому времени, когда родители вернулись из кино, дед с мальчиком подружились, на прощанье Леонардик махал Ложкину ручкой и лепетал:

— Сколей плиходи, завтла плиходи, деда.

Родители не прислушивались к щебетанию крошки.

?? ?? ??

?? ?? ??

С этого дня Ложкин старался почаще подменять жену. В сущности, он превратился в няньку. Щеглы не возражали. Они были активными молодыми людьми, любили кататься на лыжах, ходить в походы, посещать зрелищные предприятия и общаться с друзьями.

Месяца через два Лешенька научился сидеть на стульчике, язык его слушался, запас слов значительно вырос. Лешенька не раз выражал деду сожаление, что неокрепшие ножки не позволяют ему выйти на улицу и побывать в интересующих его местах.

Порой Ложкин вывозил Лешеньку в коляске, тот жадно крутил головой по сторонам и время от времени задавал вопросы — почему облака не падают на землю, что делает собачка у столба, почему у женщин усы не растут и так далее. Ложкин по мере сил и знаний удовлетворял его любопытство. Дома они принимались за чтение, а иногда Ложкин рассказывал ребенку о событиях своей долгой жизни, о городах и странах, о великих людях и необычных профессиях.

Как-то Лешенька сказал деду:

— Попроси маму Клару, пусть разрешит мне учиться читать. Ведь шестой месяц уже-пошел. В моем возрасте Лев Толстой уже обдумывал сюжет повести «Детство»…

— Сомневаюсь, — сказал Ложкин, имея в виду и Льва Толстого, и маму Клару. — Но попробую.

Он отправился на кухню, где Клара, только что вернувшись из гостей, готовила на утро сырники.

— Клара, тут такое дело… — сказал он. — Что будем с Лешенькой делать?

— А что? Нездоров? Лобик горячий?

Мама Клара была неплохой мамой. Сына она любила, заботилась о нем, сама укачивала Леонардика перед сном, что, правда, не нравилось ребенку, ибо отвлекало от серьезных мыслей.

— Лобик в порядке, — сказал Ложкин. — Только мы с ним думали, не пора ли научиться читать. В его возрасте Лев Толстой, возможно, уже и писал.

— Что старый, что малый, — вздохнула Клара. — Шли бы вы домой, дядя Коля. Приходите завтра. Придете? А то у нас собрание на работе… Да, и заодно зайдите утречком на питательный пункт за молоком и кефиром.

Ребенка Клара не кормила, да Лешенька и не настаивал на этом. Ему было бы неловко кормиться таким образом.

Как-то Лешеньку отнесли к врачу сделать анализы и проверить здоровье. Все оказалось в порядке, мальчик по совету Ложкина помалкивал, улыбался беззубым ртом, но заинтересовался медициной — на него произвели впечатление обстановка в поликлинике и медицинская аппаратура.

— Знаешь, дедушка, — сказал он Ложкину по возвращении, — мне захотелось стать врачом. Это благородная профессия. Я понимаю, что придется упорно учиться, но я к этому готов.

В последующие недели Лешенька с некоторой помощью Ложкина овладел грамотой, и старик подарил ему электрический фонарик, чтобы читать под одеялом, когда родители уснут.

Но позвольте, как же так? Куда смотрели родители? Неужели они не заметили, что в колыбельке горит свет, неужели они были так слепы, что проглядели то, что было очевидно постороннему человеку — старику Ложкину, который однажды в присутствии бабы Даши произнес следующие малопонятные, но многозначительные слова:

«Полтысячи лет Земля ждала своего следующего универсального гения. Я вижу знак судьбы в том, что мальчика назвали Леонардом Борисовичем!»

Впрочем, со стороны всегда видней.

А время шло. В день лешенькиного девятимесячного юбилея папа принес сыну подарок — новую погремушку. Лешенька в это время сидел в кроватке и слушал, как Ложкин читает ему вслух «Опыты» Монтеня.

— Гляди, какая игрушечка, — сказал Борис. Он, как всегда, спешил и уже повернулся, чтобы уйти, но Леонардо сказал задумчиво: