Чтение онлайн

— Как это ни парадоксально, погремушка напоминает мне пространственную модель Солнечной системы.

Борис возмутился:

— Дядя Коля, что за чепуху вы ребенку читаете? Как будто нет хороших детских книг. Про курочку и яичко, например, я сам покупал. Куда вы ее дели?

Ложкин промолчал, потому что Лешенька из книжки про курочку делал бумажных голубей, чтобы выяснить принципы планирующего полета.

Борис Щегол отнял у старика «Опыты» Монтеня и унес из комнаты.

Несколько дней спустя имел место эпизод с участием Клары Щегол. Она принесла Лешеньке тарелочку с протертым супом. Ложкин сидел перед мальчиком, водя пальцем в толстой книге.

— Чего вы это там бормочете? — спросила она.

— Шведским языком занимаемся, — признался, краснея, Николай Иванович.

— Ну ладно, играйте, — сказала Клара.

Лешенька положил ручку на ладонь старику: не обращай, дескать, внимания.

Оба слышали, как в соседней комнате Клара рассказывала приятельнице:

— Мой-то, кроха, сейчас захожу в комнату, а он бормочет на птичьем языке.

— Он у тебя уже разговаривает?

— Скоро начнет. Ужас, какой развитой ребенок. И что удивительно: к нам один сосед-старичок ходит, по хозяйству помогает, так он этот птичий язык понимает.

— Старики часто впадают в детство, — сказала подруга.

Леонардик вздохнул и прошептал Ложкину:

— Не обижайся. В сущности, мои родители добрые, милые люди. Но как я порой от них устаю!

Женщины вошли в комнату. Приятельница принялась ахать и повторять, какой крохотулечка и тютюсенька этот ребенок.

— Скажи: ма-ма.

— Ма-ма, — послушно ответил Лешенька.

— Ух ты, моя прелесть. До чего на тебя похож, Клара!

Леонардику стало скучно. Он обернулся к Ложкину:

— Продолжим наши занятия?

Но женщины не слышали этих слов. Они уже говорили о своем.

Когда Лешенька научился ходить, они с Ложкиным устроили тайник под половицей, куда старик складывал новые книги и свежие номера научных журналов. Леонардик как раз принялся за свою первую статью о причинах акселерации у детей. Чтобы не смущать родителей, он продиктовал ее Ложкину и заодно попросил дедушку подписать ее своим именем.

Приблизительно к трем годам Леша, неожиданно для Ложкина, охладел к естественным наукам и переключился на литературу по морально-этическим вопросам. Детское воображение Леонардика поразил Фрейд.

— Что с тобой творится? — недоумевал Ложкин. — Ты забываешь о своем предназначении — стать новым Леонардо и обогатить человечество великими открытиями. Ты забыл, что ты — гомо футурус, человек будущего?

— Допускаю такую возможность, — печально согласился ребенок. — Но должен тебе заметить, что я стою перед неразрешимой дилеммой. Помимо долга перед человечеством, у меня долг перед родителями. Я не хочу пугать их тем, что я — интеллектуальный урод. Их инстинкт самосохранения протестует против моей исключительности. Они хотят, чтобы все было как положено или, в крайнем случае, чуть-чуть лучше. Они хотели бы гордиться мною, но лишь до пределов, понятных их друзьям. И я, жалея их, вынужден таиться. Чем дальше, тем больше.

— Может, поговорить с ними в открытую? Так, мол, и так.

— Бесполезно, — вздохнул Леонардик.

Когда Ложкин на другой день пришел к Щеглам, держа подмышкой томик Спинозы, он увидел, что мальчик сидит за столом рядом с отцом и учится читать по складам.

— Ма-ма Ма-ше ка-шу…, — покорно повторял он.

— Какие успехи! — восхищался Борис. — Уже читает! А? Как вам нравится?

И тут Ложкин не выдержал.

— Нет, это невозможно. Не могу молчать! — воскликнул он, вспомнив Толстого. — Ваш ребенок тратит половину своей творческой энергии на то, чтобы казаться вам таким, каким вы хотите его увидеть. Он постепенно превращается из универсального гения в гения лицемерия!

— Дедушка, не надо! — в голосе Лешеньки булькали слезы.

— Чтобы угодить вам, он забросил научную работу.

— Ты что это, дядя Коля? Издеваешься? — спросил Щегол.

— Неужели вы не замечаете, что дома лежат книги, в которых вы, Боря, не понимаете ни слова? Нет, это… это… Я напишу в Академию наук!

— Ах, напишешь? — Борис поднялся со стула. — Писать все вы умеете. А как позаботиться о ребенке — вас не дозовешься. Так вот, обойдемся мы без советчиков. Не дам тебе калечить ребенка!

— Он вундеркинд!

— От такого слышу!

Ложкин схватился за сердце, а Борис понял, что наговорил лишнего.

— Николай Иванович, — сказал он спокойнее, — вы уж не вмешивайтесь в нашу семейную жизнь. Леонардик обыкновенный способный ребенок, и я лично этим горжусь.

— Не вмешивайся, деда, — сказал Лешенька, — Ничего хорошего из этого не выйдет. Мы бессильны преодолеть инерцию родительских стереотипов.

— Но ведь вас тоже ждет слава, — прибегнул к последнему аргументу Ложкин. — Как родителей гения. Ну, представьте, что вы родили чемпиона мира по фигурному катанию…

— Это другое дело, — сказал Борис. — Это всем ясно. Это бывает.

И тогда Ложкин догадался, что Щегол давно обо всем подозревает, но отметает подозрения.

— Мы сегодня выучили пять букв алфавита, — вмешался в беседу Лешенька. — И у папы хорошее настроение. С точки зрения морали мне это важнее, чем психоанализ.

— Боря, слышите? Откуда обыкновенному ребенку знать о психоанализе?

— От вас набрался, — отрезал Боря. — И забудет.

— Забуду, папочка, — пообещал Леонардик.

Прошло еще три года.

Скоро Леонардик пойдет в школу. Он уже довольно сносно читает и умеет писать печатными буквами. Ложкин к Щеглам не ходит. Один раз старик встретил Лешу на улице, бросился было к нему, но мальчик остановил его движением руки.

— Не надо, дедушка, — сказал он. — Подождем до института.

— Ты в это веришь?

Лешенька пожал плечами.

Сзади, в десяти шагах, шла Клара, катила коляску, в которой лежала девочка месяцев трех от роду и тихо напевала: «Уж вечер. Облаков летучая гряда…». Мама Клара остановилась, улыбнулась своим мыслям, поглядела с умилением на своего второго ребенка и, вынув из-под подушечки соску, сунула ее девочке.

?? ?? ??

?? ?? ?

Сократ. Ты бросаешь меня?

Эриксимах. Я спешу к больной женщине.

Сократ. Боги милосердные, но я-то все еще страдаю! Я совершенно разбит. Голова пустая и тяжелая, во рту пересохло и какая-то горечь; в ушах звон, и такая тяжесть во всем теле, точно я сам превратился в воплощение всех моих противоречий.