Чтение онлайн

— Конечно, — сказала принцесса, — бедная мама страшно мучилась, хватаясь за слабую надежду выздоровления, но даже эта отчаянная мера ничего ей не дала. Поэтому мы, ее дети, простили ее, мы приняли волю Господа. Или всех богов.

Затем, по своему обыкновению, Амаламена снова просияла. Она коснулась пальчиками всех трех амулетов, висевших на ее стройной шейке, и беззаботно произнесла:

— Без сомнения, я пошла в мать — такая же непостоянная и не отдаю предпочтения ни одной религии. Я желаю получить все то хорошее, что соизволят мне дать все они. Ты, наверное, меня осуждаешь за это, Торн?

— Вовсе нет, — заверил ее я. — Это очень благоразумно. И, честно говоря, я ведь тоже не могу назвать себя ярым приверженцем какой-то одной религии. Я еще не нашел той, которая показалась бы мне истинной.

Принцесса также рассказала мне о своей сестре Амалафриде, которая была старше ее и Теодориха и уже была замужем «за herizogo по имени Вултерих Достойный, человеком немолодым».

— А ты, Амаламена? — спросил я. — Когда и за кого ты собираешься выйти замуж?

Она так тоскливо посмотрела на меня, что я устыдился своей необдуманной шутки. Но после минутного молчания Амаламена тоже заговорила шутливо. Она широко развела руками и сказала:

— Любопытный обычай существовал в этой местности в давние времена. Знаешь, как люди вступали в брак?

— Ну-ка, расскажи.

— Я читала, что когда-то давно здесь жил король, который издал указ: в определенный день каждого года все девушки, вдовы и незамужние женщины всех возрастов должны собираться в темном зале без единого окна. Затем туда заходили все неженатые мужчины королевства. Каждый мужчина должен был выбрать себе невесту — в темноте, исключительно на ощупь — и жениться на ней. Вот это бы мне подошло!

— Liufs Guth! Ты что, считаешь себя уродкой? Ты молода, красива и…

— Как это похоже на мужчину, говорить так! — перебила она меня, смеясь. — Почему ты тут же решил, что только женщины в этом темном зале были уродливыми?

— Ну… теперь, когда ты заговорила об этом… — пробормотал я и почувствовал, что покраснел — не потому что Амаламена подловила меня, но потому что сказала: «Как это похоже на мужчину…» В любом случае я обрадовался, потому что заставил ее рассмеяться, ибо страстно хотел, чтобы Амаламене понравился Торн: как мужчина, как веселый попутчик, пусть даже как настоящий болван, — просто понравился.

— В любом случае, — продолжила она, — я уверена, что Амалафрида вышла замуж за Вултериха только потому, что сочла его весьма похожим на нашего отца. А я еще не встречала ни одного человека, который напоминал бы мне старшего брата. Я была совсем ребенком, когда Теодорих, тогда еще мальчик, уехал жить в Константинополь. У меня остались о нем лишь туманные воспоминания. И вот несколько месяцев тому назад он вернулся: уже совсем взрослым мужчиной, молодым королем. О, мужчина вроде него в мгновение ока зажжет огонь страсти и заставит склониться перед ним любую женщину. Даже свою собственную глупую сестру. — Она снова рассмеялась, но теперь уже не так беззаботно. — Акх, мне нет нужды говорить тебе, Торн. Ты ведь знаешь его. Хотя, разумеется, ты не можешь судить о Теодорихе как женщина.

«Ох, vai, — подумал я с сожалением, — еще как могу! И как я понимаю и разделяю твои восторги, Амаламена!» Но до чего же странно. Только что принцесса назвала меня мужчиной. А затем, хотя и нечаянно, она напомнила мне, кто я на самом деле. Это заставило меня задуматься: не нахожу ли я Амаламену такой привлекательной и даже восхитительной просто потому, что она единокровная сестра Теодориха? В любом случае она тоже весьма недвусмысленно дала понять, что Торну, по ее мнению, очень далеко до ее брата.

Она продолжила и мимоходом невольно вонзила острый нож мне в сердце, сказав:

— Даже если, подобно древней королеве Артемизии, я могла бы выйти замуж за своего брата, Теодорих наверняка бы отверг меня. За то короткое время, пока он был в Новы и пленил там всех девственниц, я поняла, что он предпочитает женщин более… здоровых, чем я. — Я припомнил крепкую крестьянскую девушку Аврору и в душе согласился. Амаламена вздохнула и добавила: — Поэтому, поскольку я, скорее всего, не встречу никого, похожего на брата, возможно, даже хорошо, что я… Я хочу сказать, что немного устала, Торн. Ты не поможешь мне слезть? Или позови Сванильду, чтобы она помогла мне. Какое-то время я буду ехать в carruca.

Теперь принцесса все реже и реже сопровождала меня верхом на муле и все больше времени проводила каждый день, лежа в carruca, словно больная в постели. Я заметил, что Амаламена все меньше и меньше смеялась над моими остротами и мужественными попытками разыгрывать из себя шута. Например, принцесса только улыбнулась равнодушно, когда я рассказал ей историю, услышанную в Виндобоне: о мужчине, у которого было две любовницы; если помните, ревнивицы постепенно сделали его лысым. При этом Амаламена ни разу не пожаловалась на недомогание. Она не казалась ни больной, ни измученной, и я никогда не видел, чтобы она морщилась от боли. Я не знал, удавалось ли ей во время путешествия продолжать пить ослиное молоко и купаться в отваре из отрубей. Но когда однажды я заметил исходящий от нее легкий запах ежемесячного женского недомогания, хотя на лице принцессы и не было никаких признаков его, я отвел Сванильду в сторону, чтобы потихоньку расспросить ее о состоянии госпожи. Служанка подтвердила, что у «принцессы легкое кровотечение», а когда я поднажал на нее, лишь скромно добавила, что «оно не настолько подтачивает здоровье, чтобы прерывать путешествие».

В результате ли кровотечения или просто из-за дальнейшего развития ее недуга, но Амаламена стала еще более бледной и хрупкой, чем в тот день, когда я впервые увидел ее, хотя я едва ли мог предположить, что такое возможно. Теперь я буквально мог видеть, как пульсирует кровь у нее на висках, сбоку на шее и на тонких запястьях. Мне казалось, что она стала совсем прозрачной. Однако, как ни странно, принцесса не выглядела больной или изможденной; напротив, она стала даже еще красивей. Или это мне так казалось?

Частично из-за того, что она поняла, что я не ее мужчина, — а частично, полагаю, потому, что я сам втайне всегда это знал, — мои женские чувства стали проявляться явственней. Я смотрел теперь на Амаламену не с вожделением или похотью, а как на дорогую сестру, о которой надо заботиться и которую следует баловать. Я держался к принцессе поближе, стараясь сделать для нее все, что мог, и часто уезжал далеко вперед, чтобы нарвать ей цветов. По правде говоря, я присвоил себе так много не слишком интимных обязанностей Сванильды, что служанка с трудом скрывала свое изумление. Дайла же откровенно хмурился, наблюдая за нами. Поняв, что веду себя совсем неподходяще для маршала, я начал сдержанней относиться к принцессе. В любом случае мы были уже недалеко от цели нашего путешествия, и я намеревался вскоре препоручить ее заботам самого лучшего врача Константинополя.

Неподалеку от южного побережья провинции Европа мы добрались до Виа Эгнатиа [240] , широкой, хорошо вымощенной и прекрасно утоптанной римской дороги, по которой осуществлялось сообщение между Западом и Востоком. Она тянулась от порта Тира на Адриатическом море до порта Фессалоники на Эгейском и до порта Перинф в Пропонтиде [241] , проходила через многочисленные порты поменьше и наконец завершалась в крупнейшем порту Восточной империи — Константинополе на Босфоре. Наша колонна проследовала по этой оживленной магистрали до Перинфа, где мы остановились на сутки, чтобы дать Амаламене отдохнуть и освежиться на хорошо оборудованном постоялом дворе, который по-гречески называется pandokhe'ion [242] .