Чтение онлайн

По выходе из Айрана, чрез час пути, виднеются 11 высоких пирамидальных тополей, посаженных в одну линию тут — Кунград. Город расположен частью на канале Хан-яб, частью на рукаве Аму, Талдыке. Этот рукав входит в город с южной стороны широкою (50 сажен) рекою, а выпустив из себя канал Хан-яб, делается узким (7—10 сажен) и таким выходит за город. На левой стороне этого рукава расположен большой загородный дом, около которого посажены те одиннадцать тополей, о которых только что упомянуто. Дом этот, как и все хивинские загородные дома, с виду похож на крепость: обнесен высокою, сажени в три глиняною стеною, на стене зубцы, ворота одни и обиты железом. Дом этот предназначен был под помещение гарнизона. Когда кавказская кавалерия пришла в Кунград, в этом доме только очищено было место под помещение лазарета и никаких приспособлений к обороне не было сделано.

Не доходя полверсты до этого дома, кавказцы в первый раз завидели оренбургского казака, стоявшего на небольшом кургане, на пикете. Чистая и опрятная одежда, сытый конь и здоровое, полное лицо этого казака составляли резкую противоположность с оборванною одеждою и худыми, заморенными конями кавказской кавалерии. Прибыв к дому, занимаемому оренбургским гарнизоном, кавалерии дан был отдых часа на два. После угощения, предложенного полковником Новокрещеновым, начальником гарнизона и Кунградского округа, начальник отряда следовал дальше, к каналу Угуз, под прикрытием двух казачьих сотен. Сотни же дагестанского конно-иррегулярного полка оставлены были в Кунграде, для покупки лошадей и для переформирования. Здесь же оставлен был офицер для закупки довольствия для людей и фуража для лошадей, так как, по приходе в ханство, у войск, за исключением сотни Сущевского-Ракусы, никаких запасов не оставалось. Ночью 12 числа начальник отряда прибыл на канал Угуз, к месту расположения оренбургского отряда, и представился Веревкину. Оренбургцы приняли кавказцев ласково, дали корму их лошадям, и узнав, что войска не имеют палаток, выдали им несколько юламеек. Офицер оренбургского отряда, которому поручено было указать место ночлега двум кавказским сотням, предполагая, что у них такой же огромный обоз, как и у оренбургцев, затруднялся, где их поставить, так как лагерь был разбит в каре без промежутков между частями. Но он был выведен из затруднения сотенными командирами, которые сообщили ему, что их сотни не имеют обоза и тяжестей и потому везде поместятся.

Пожаров, отслужив у Ирали-кочкана благодарственное молебствие, 12 мая двинулся к Кунграду. Путь на протяжении 18 верст пролегал по сплошным густым камышам. Восточного берега бывшего Айбугирского залива не осталось следа; по всей вероятности, берег надо определить там где оканчивается камыш. При выходе из камышей, небольшая партия хищников, пользуясь закрытою местностью, приблизилась к арьергарду и пыталась было отбить баранов, двигавшихся около арьергарда. Стрелки, прикрывавшие стадо сделали несколько выстрелов и прогнали партию. Дальнейший путь колонны лежал по тем же местам, где прошла и кавалерия. Придя в Кунград, колонна Пожарова застала уже там майора Аварского.

Отдохнув немного, офицеры отправились осматривать первый среднеазиатский город, в ту пору совершенно оставленный жителями. Кунград окружен стеною, которая имеет вид неправильного многоугольника; окружность стены три версты. Стена содержится неисправно, в особенности западная часть, где находится много провалов. Как городская стена, так и все городские постройки глиняные. Улицы узкие, кривые и содержатся весьма нечисто; по сторонам протянулись две глиняные стены, и только ворота и калитки, да кое где высоко наверху микроскопическое окошечко доказывали, что за этими стенами жили люди. Из-за стен виднелись ветви инжировых, абрикосовых и персиковых деревьев. В других местах из внутренних дворов жилищ подымались ветвистые карагачи. Все постройки кажутся полуразрушенными. Самое лучшее и большое здание — ханский дом, в котором помещался кунградский бек, находится внутри города. На базаре, состоящем из нескольких рядов скученных вместе лавок, образующих узкие улицы, кое где крытые сверху циновками и кукурузными листьями, везде попадались разбросанными: мука, соль, хлопок, лук, кишмиш и проч. В городе был пожар, который не кончился и тогда, когда кавказцы вышли к каналу Угуз.

Сдав в кунградский лазарет 46 человек больных, купив несколько довольствия и фуража, а также освежив лошадей в дагестанской сотне покупкою новых и оставив в гарнизоне Кунграда взвод горных орудий, 3-ю сотню дагестанского конно-иррегулярного полка и одного сапера (для указания рабочим — каким образом привести в оборонительное состояние дом, предназначенный для помещения Кунградского гарнизона), подполковник Пожаров, с отрядом из 9 рот пехоты, 4-й сотни дагестанского конно-иррегулярного полка двух полевых орудий, выступил к каналу Угуз. Дорога в начале пролегает по обработанным полям, пересекая несколько канав. Выйдя из деревни Дженичка, на шестой версте от Кунграда, путь пролегает сначала по ровной, открытой, необработанной местности; но версты чрез три начинается густой кустарник, который далее переходит в сплошной лес. Не доходя версты три до канала Угуз, кончается лес и начинаются камыши, которые и сопровождают дорогу до самого канала. Весь путь 24 1/2 версты.

Между тем генерал Веревкин, оставив у Угуза Ломакина с его конвоем, 14 мая двинулся далее, к каналу Карабайли. Таким образом кавказский отряд отделялся от оренбургского на два перехода. Хотя войска мангишлакского отряда и нуждались в отдыхе, будучи сильно утомлены, но разве для того они сделали с такою, поистине, замечательною быстротою тяжелый поход, чтобы теперь, когда неприятель близко, отдыхать и следовать в отдалении за оренбургскими войсками? Поэтому начальник отряда, при свидании с Веревкиным 12 мая, на канале Угуз, доложил ему, что не смотря на сильное утомление, вверенные ему войска стремятся скорее встретиться с неприятелем и отдых теперь был бы для них истинным наказанием. Вследствие чего, согласно полученного разрешения, весь мангишлакский отряд, 14 числа, сделав переход в 44 1/2 версты, соединился ночью с войсками оренбургского отряда у канала Карабайли.

Путь от канала Угуз пролегает сначала по сплошным густым камышам, а потом по кустарнику до канала Киат-Джарган. Перейдя в брод этот канал, отряд расположился на привал около полудня, на берегу канала, в лесу. Здесь люди освежили себя купаньем, и, наловив множество рыбы, сварили себе обед. Часов около четырех выступили с привала и шли безостановочно 26 верст, до самого места расположения оренбургского отряда. Было уже поздно ночью, когда кавказские войска, с музыкой и песнями, подходили к месту ночлега. Едва они стали располагаться на биваке, как в оренбургском лагере затрубили тревогу и раздалось несколько выстрелов. Произошла ли эта тревога от того, что аванпостная цепь приняла бой турецкого барабана в мангишлакском отряде за неприятельские выстрелы, или оттого, что некоторые из офицеров кавказского отряда, быстро проехав в оренбургский лагерь к маркитанту напиться чаю, не успели дать ответа на оклик часовых — неизвестно; но это могло окончиться катастрофою, потому что кавказцы, быстро разобрав ружья ускоренным шагом двинулись на выстрелы. Только благодаря тому, что некоторые старшие офицеры, выехав на аванпостную цепь и узнав в чем дело, возвратили войска, тревога обошлась без несчастных случаев.

На другой день, 15 числа, генерал Веревкин приветствовал кавказские войска и благодарил их за совершенный ими славный поход. По поводу этого осмотра, а также участия мангишлакского отряда в деле под Ходжейли, он, между прочим, сообщал командующему войсками Дагестанской области, что к величайшему удовольствию и не без удивления он убедился, что отряд сбережен вполне, что в людях не только не заметно следов усталости или изнурения, но что напротив все они смотрят бодро и весело, истинными молодцами. «Войска эти, писал он, вполне достойны своей высокой боевой репутации и всегда сумеют поддержать громкую славу, заслуженную ими в полувековой кавказской войне. Чувствую глубокое удовольствие и горжусь честью хотя временно командовать такими прекрасными войсками» [219] .

Действительно, было чему удивляться. Мангишлакский отряд имея продовольствие на исходе, при самой скудной даче, прошел пространство от Алана до Карабайли в 220 верст в течение семи дней, с 8 по 14 мая включительно, делая средним числом по 32 версты в сутки. Страшные, почти нечеловеческие усилия надо было употребить для такого быстрого марша. Прусский поручик Штум о переходе от Алана до Кунграда отзывается следующим образом: «Этот переход, совершенный войсками в течение трех [220] дней, по знойной песчаной пустыне, при совершенном отсутствии воды представляет собою, быть может, один из замечательнейших подвигов, когда либо совершенных пехотною колонною с тех пор, как существуют армии. Переход от Алана до Кунграда навсегда останется в военной истории России одним из славных эпизодов деятельности не только кавказских войск, но и вообще всей русской армии и, в особенности, беспримерной мужественной, выносливой и хорошо дисциплинированной русской пехоты» [221] .

Кавказцы поразили всех в оренбургском отряде своею более, чем спартанскою обстановкою; в кавказском лагере почти не видно было ни одной палатки; ни у кого из офицеров, даже у начальника отряда, не находилось ни кровати, ни стола, ни стула; вьюков не было заметно. Когда Веревкин в первый раз осматривал кавказские войска, свита его, не видя в лагере никаких тяжестей, полагала сначала, что оне ушли уже вперед, — так поразила ее пустота кавказского бивака, а между тем на этом биваке было все, что только имел отряд. Люди, взявшие из Киндерли по две рубахи и по двое подштанников, изорвались до такой степени, что рубахи держались на их плечах только на швах и везде просвечивало голое тело. Офицеры были не в лучшем положении: кителя их износились до того, что вместо пол болталась бахрома; некоторые пошили себе башмаки, в роде тех, какие были у солдата. Плечи у пехотинцев, от постоянной носки винтовки, покрылись ссадинами и болячками. Лица загорали до такой степени, что цвет их мало отличался от цвета кожи самых смуглых туркмен или киргиз; носы покрылись скорлупою, а лица и уши пузырями. Но все это ни мало не портило общего вида; напротив, бодрость солдата, казаков и дагестанских всадников, их воинственная выправка, их неумолкаемые боевые песни, их зурна с неизбежною лезгинкою, их смелые ответы, их загорелые, но светлые лица, были так внушительны при описанной обстановке, что казалось для них нет ничего невозможного. Действительно, войска уже закалились до такой степени, что никакие лишения не могли сломить их высокий нравственный дух. Как пример высокого развития этого духа, можно привести следующее факты. Обер-фейерверкер тифлисской лаборатории Василий Зверев, состоявший при ракетной команде, от сильного изнурения заболел до такой степени что не мог следовать даже на лошади и ехал на верблюде будучи привязан к нему. Совершенно ослабевший и уже в безнадежном состоянии на выздоровление, он, на вопрос одного офицера, в каком состоянии его здоровье, весело отвечал: «всем здоров, ваше благородие, всякую службу могу исполнить, только руки и ноги не действуют». Чрез два часа после такого ответа он скончался. Это происходило 11 мая, в кавалерийской колонне, при следовании ее к спуску Караул-гумбет.

При движении пехотной колонны от колодцев Кара-кудук к озерам Ирали-кочкан, при совершенном затишье в воздухе и жаре от 38° до 40° R., имея ничтожное количество соленой, вонючей, мутной и горячей воды, люди сами изнемогавшие от жажды, видя, что артиллерийские лошади пристают, поделились своим запасом воды с изнемогавшими конями. Трогательно было видеть, как солдаты подносили в шапках воду этим животным. И никто из них не думал, что совершает подвиг, а каждый считал долгом помогать своим боевым товарищам и выручать их из беды. Поручик Штум не раз выражал свое удивление по поводу замеченных им гуманности и братства в рядах кавказских войск. Его удивляло, что, при утомительных переходах, офицеры, казаки и дагестанские всадники, отдавши своих лошадей под присталых солдат, шли. пешком. Между тем, тут нет ничего удивительного: кавказские войска ведутся таким образом, что никакого антагонизма между родами оружия нет и в помине. Всякий помогает друг другу скромно, безвестно, не ища награды, не рисуясь.