Чтение онлайн

Поход мангишлакского отряда подтвердил возможность развить и возвысить нравственную сторону человека до той степени, при которой духовная его природа берет верх над материальными потребностями.

«Каждый солдат должен поставлять себе за честь слыть хорошим ходоком, говорится в наших военных законах, и гордиться сим именем, так как всякий переход сближает его с неприятелем» [222] . Пехота мангишлакского отряда вполне заслуживает название хорошего ходока. Действительно, исключив 5 дневок, окажется, что отряд шел в течение 25 дней; в это время он сделал 636 верст, т. е. средним числом по 25 верст в сутки. Сравнивать этот поход с другими когда либо произведенными замечательными маршами — невозможно, так как обстановка, при которой совершался хивинский поход, единственная в истории регулярных армий.

Форсированный марш на соединение с оренбургскими войсками дорого обошелся мангишлакскому отряду. Он потерял: умершими трех человек, больными, оставленными в кунградском лазарете 46 чел., 41 лошадь и около 200 верблюдов, находившихся при колонне Аварского. Кроме того многие лошади пришли в такое состояние, что едва добрели до ханства, где оне и были заменены туземными лошадьми, приобретенными покупкою или отбитыми в делах с неприятелем.

В виду недостатка перевозочных средств, не только не было возможности усилить гарнизоны Биш-акты и Ильтедже до двух рот, одной сотни и одного орудия, как предполагалось, но даже самое существование 12-й роты апшеронского полка, занимавшей Ильтедже, не было обеспечено и она принуждена была отступить в Биш-акты. Рота эта, как сказано, была обеспечена по 21 мая. 8 мая, от колодца Торча-тюле, на пути от Алана до Караул-гумбета, Ломакин послал нарочного с приказаниями на опорные пункты, к Навроцкому и воинскому начальнику Ильтедже. Первому предписывалось идти с транспортом в Ильтедже, где остановиться и ожидать распоряжений куда направить транспорт, т. е. на Кунград или на Куня-ургенч; в ожидании этого приказания, принять все меры к безостановочному подвозу довольствия из Биш-акты в Ильтедже, для чего воспользоваться теми верблюдами, которые оставлены в этом последнем пункте, куда из Кунграда, под прикрытием одной или двух рот, также будут отправлены все освободившиеся верблюды. Второму предлагалось: если Навроцкий не прибудет в Ильтедже к 18 мая с транспортом довольствия, то оставив ильтеджинский редут, со всем гарнизоном и верблюдами, идти на встречу транспорту, хотя бы до Биш-акты.

Получив такого рода предписание и прождав Навроцкого с транспортом довольствия до 18 мая, поручик Гриневич решился отступить в Биш-акты. Предстояло пройти 185 верст по знойной пустыне, чрез колодцы, вода в которых совершенно испортилась от оборвавшихся в них железных ведер, и кожаных копок при движении мангишлакского отряда в Хиву, без мяса, следовательно без горячей пищи и только с двумя или тремя фунтами сухарей на человека. Это ничтожное количество довольствия могло поддержать силы людей не более четырех дней, и потому пространство в 185 верст надо было сделать во что бы то ни стало в течении четырех дней Отступление роты поручика Гриневича исполнено такого высокого трагизма, что лучше его самого нельзя передать о том состоянии нравственном и физическом, в котором находились люди этой роты во время движения. Нижеследующие строки выписаны из его воспоминаний. «Я приказал выстроить роту и спросил у людей, знают ли они, что у них сухарей осталось дня на три — на четыре, менее фунта в день. Они отвечали, что знают. Тогда я сказал им, что нам надо отступить, на что я получил приказание начальника отряда. Чтобы отступить в Биш-акты, где нам дадут сколько угодно сухарей, круп, капусты, а также солонины не по фунту, а сколько съедите, нам надо спешить. Если во время движения будут падать солдаты, отберу у них оружие, обрежу пуговицы, и не останавливая роты, поведу ее далее. Я получил ответ: постараемся, ваше благородие. Я назвал их молодцами, сказал, что смело на них надеюсь и приказал сейчас же наливать бочонки и бурдюки водою. В 5 часов, 18 мая, приказал вьючить верблюдов. Положив больных я распределив рабочих по вьюкам, поздравил роту с походом; несколько пошутил с людьми, приказал песенника» петь песни и двинулся в поход. Об энергии песенников писать не буду; каждый может предположить, насколько они могли петь с душою на тощий желудок. Пройдя не более 17 верст, дежурный сказал мне, что один рядовой из евреев упал. Я находился в арьергарде. Правда, падение его на первой станции сильно потрясло мою душу; но я, не показывая виду, хладнокровно, не останавливая роты, приказал дежурному обрезать с упавшего пуговицы. Приказание это пронеслось громко, так что вся рота слышала. Дежурный усилил мое приказание: вместо того, чтобы обрезать пуговицы. он снял с него мундир. Не прошли и 15 шагов, как слышу умоляющий голос упавшего взять его. Я приказал посадить его на запасного верблюда, и рядовой этот, проехавши верст 10, пошел пешком до самого привала. Привал был Сделан в 10 часов утра 19 числа. В этот день я видел сильную усталость в людях, но подкрепить их силы мне было нечем, так как на каждого из них было только по одному фунту сухарей, и в первый день выступления я роздал им на руки по полуфунту, а остальные нужно было приберегать; на второй день дал по одной четверти фунта и на день столько же. Затем у меня осталось еще около пуда.

20 числа я делал привал; люди отдыхали, и я прилег. Приходит фельдфебель и говорит, что меня просит умирающий солдат ширванского полка. Я сейчас отправился к нему, но уже застал его в беспамятстве, так что он ничего не мог сказать и в присутствии моем скончался. Я приказал вырыть могилу, осмотрел его торбочку, но в ней, кроме одной грязной рубахи, ничего не оказалось. Смерть его на роту сильно подействовала. Я старался всеми силами воодушевить ее, и рота повеселела. В это время фельдфебель доложил, что яма для покойника готова. Я приказал солдату, который находился при мне, вынуть мое чистое белье и надеть его на покойника. Затем выстроил роту; покойника опустили в могилу, покрыли его шинелью, а под голову положили его грязное белье; прочитали молитву и засыпали землей. Тотчас же поднялся с привала. Долго я слышал говор роты о покойнике, но вероятно усталость заставила ее умолкнуть. 21 числа, в 11 часов утра, пришел к колодцам, где отряд наш делал привал. Вся рота разбрелась искать сухарей. Некоторые нашли какие-то крошки сухарей, покрытия зеленью; но они их кушали с жадностью. В это время я начал делить своими руками последний пуд сухарей. При дележе я соображался с силами солдата: кого находил более слабым, тому давал большой сухарь, кто был посильнее, тому давал поменьше. Правда, с жадностью смотрели на меня солдаты, что я их неправильно делю, но между тем каждый из них старался поскорее помочить свой сухарь в воде и скушать его. Я все следил за их движением и вижу, что они начали ложиться кое где на отдых.

«У колодцев я пробыл до 5 часов вечера. В это время я выступил и целую ночь был в движении. Во все время моего следования я находился в арьергарде, а субалтерн-офицер мой с двумя проводниками в авангарде. Лишь только поднялось солнце, я увидел высоты Камысты; в то же время увидели их и солдаты и, как будто сговорясь, крикнули в один голос: „ваше благородие, Камысты видны!“ В ответ на это я им сказал: „теперь, братцы, мы на родине, в Биш-акты отдохнем и поедим вдоволь“. Мне на это крикнули: „борща ваше благородие, с солониной и по два фунта сухарей“! Я ответил: „больше дам, братцы“. Тут пошел в роте говор. Наконец, в 8 часов утра, 22 числа, у Камысты, при роте не было уже ни одного сухаря и люди подкрепили свои силы надеждой в Биш-акты поесть борща с солониной. Не видя 24 года своей родины, едва ли я мог так обрадоваться ей как обрадовался Камыстам. Я совершенно был покоен душой и с 9 часов утра спал до 3 пополудни; я знал хорошо что часть моя спасена. Люди шли неутомимо в течение четырех суток и сделали 185 верст. Это было сверх моих ожиданий. Я командую 12-й ротой шесть лет, но не настолько был уверен в ней; хотя и знал, что рота расположена ко мне, но боялся за силы людей. В 3 1/2 часа пополудни я вы ступил из Камысты. Люди шли торопливо, стараясь как можно скорее достигнуть Биш-акты. Чрез четыре часа мы были у ворот этого укрепления. Не доходя его версты полторы, я построил роту, душевно благодарил ее за поход и объявил ей, что так как мы совершили геройское отступление, то нужно придти в крепость героями, а потому — запевало вперед, песенники на правый фланг, начинай. И вот, как теперь слышу, начали петь: „слава русскому солдату с командиром молодцом“. Но песенники пели настолько громко, что в 15 шагах едва ли можно было что услышать; за то барабан был натянут и сильно гремел. И вот мы с этой церемонией вступили в Биш-акты, где находились две роты: одна апшеронского полка, 8-я, а другая ширванского полка, 2-я. Первая предложила моей роте ужин, а вторая угостила водкой Я получил под квитанцию несколько мешков сухарей и круп и на ужин выдал по полуфунту. Люди же, выпивши после усталости по пол чарке водки и поевши давно невиданной ими горячей пищи, уснули по обыкновению на открытом воздухе мертвым сном. На другой день, часов в семь, пришел ко мне с докладом фельдфебель и отрапортовал, что в роте все обстоит благополучно, больных не имеется, но люди просят сухарей. Так как сухари находились около моей палатки, я приказал сейчас же раздать в присутствии моем на завтрак каждому по полуфунту; затем на обед, на полдник и на ужин было выдано по столько же. Такая выдача по четыре раза в день малыми приемами производилась мною три дня т. е. до тех пор, пока я не увидел, что люди пришли в себя и едят уже без жадности».

30 мая рота эта была передвинута в Киндерли, при чем во время этого движения один человек умер.

Между тем командующий войсками Дагестанской области был, можно сказать, поглощен мыслью о доставке довольствия для отряда в пределы ханства; но средств для этого недоставало. Наконец, с возвращением красноводского отряда представилась возможность усилить перевозочные средства опорных пунктов мангишлакского отряда 800 верблюдами, которых предполагалось перевезти из Красноводска в Киндерли в два рейса. На первых 400 верблюдах князь Меликов предполагал отправить продовольственные припасы в Биш-акты, а оттуда в Ильтедже, и затем они должны были быть заняты перевозкою довольствия исключительно от Биш-акты до Ильтедже; вторая же партия 400 верблюдов и колесный транспорт предназначались для перевозки довольствия между Киндерли и Биш-акты. Но не успели перевезти в Киндерли и 300 верблюдов, как получено было от Ломакина из-под города Китая известие о том, что мангишлакский отряд не нуждается в доставке довольствия в пределы ханства и что кавказское начальство должно озаботиться лишь об обеспечении кавказских войск довольствием на обратном пути из ханства к Каспийскому морю. Вследствие этого дальнейшая доставка верблюдов из Красноводска в Киндерли была приостановлена, также как не было надобности на опорных пунктах того значительного числа войск, которое там находилось. Таким образом в июле были спущены на западный берег Каспийского моря: сборные роты Апшеронского и Самурского полков, 12-я р. Апшеронского п., два орудия и сотня Владикавказского п., а в начале августа и 8-я рота Апшеронского полка.

Движение соединенных отрядов к городу Ходжейли. — Занятие этого города. — Движение к Мангыту и дело 20 мая. — Встреча с неприятелем 22 мая под Янги-ябом. — Движение к Кош-купыру.

Отряд генерала Веревкина, выступивший из Оренбурга и Орска в половине февраля месяца, собрался в Эмбенском посту в начале марта, отрядные же тяжести были доставлены туда лишь к концу марта.

26 марта, когда еще стоял глубокий снег, началось выступление отряда из Эмбенского поста. Более месяца продолжался поход по Устюрту. Наконец 3 мая отряд подошел к хивинскому укреплению Джан-кала на мысе Ургу в составе: 1-го (4 роты) и 2-го (5 рот) оренбургских линейных батальонов, 1, 2 и 3 уральских, 1, 2, 3 и 6 оренбургских сотен, 2-й конной батареи оренбургского казачьего войска (6 орудий), двух пеших подвижных орудия, ракетной команды и парков: инженерного и артиллерийского; в последнем находились 4 полупудовые мортиры. Всего 9 рот, 7 сотен казаков, 12 орудий и 6 ракетных станков — 3,160 человек.

Согласно общего плана действий всех отрядов в хивинской экспедиции, оренбургский отряд должен был от Ургу направиться по западному берегу Айбугирского залива, в об ход его, на соединение с мангишлакским отрядом, для действий чрез Куня-ургенч на Хиву. Такое направление действий этим отрядам предположено было дать потому, что переправа чрез Айбугирский залив признавалась невозможною и действия в дельте Аму, вследствие болотистой местности казались крайне затруднительными. Между тем слухи о том, что Айбугирский залив высох, подтвердились, и по собранным на Ургу сведениям обнаружилось, что дельта Аму представляет непроходимую для войск местность только в период разлития вод этой реки, в июне и июле

Таким образом движение чрез Айбугир на Кунград будучи возможным, становилось в тоже время и необходимым, по следующим соображениям: 1) так как хивинские ополчения собирались около Кунграда, то для обеспечения своих сообщений, которые, при движении на Куня-ургенч, могли быть прерваны из дельты, занятие страны до Кунграда было полезно; 2) двигаясь от Джан-кала на Кунград. войска входили в культурную часть ханства, тогда как, направляясь на Куня-ургенч, они должны были подвергнуться новым трудам и лишениям, связанным с движением по пустыне, и 3) с занятием Кунграда оренбургский отряд входил в связь с Аральской флотилией, стоявшей в устье Аму и следование которой вверх по реке он мог облегчить разрушением заграждений, устроенных хивинским правительством около Кунграда.

На основании этих соображений, генерал Веревкин решил направить свой отряд на Кунград и далее на Куня-ургенч или же на Ходжейли. Сообразно этому даны были приказания начальнику Аральской флотилии и полковнику Ломакину.

Придавая большое значение появлению русских судов на Аму, Веревкин просил первого постараться пройти к Кунграду, спустившись по озеру, соединяющемуся с Талдыком, так как этим путем, по показаниям местных жителей, пароходы могли пройти, не прибегая к разрушению плотин. Начальнику же мангишлакского отряда послано было предписание 3 мая, которое уже приведено в предыдущей главе.

Устроив в Джан-кала небольшое укрепление на гарнизон из роты, сотни и двух ракетных станков и оставив здесь излишние тяжести, Веревкин выступил далее на Кунград 6 мая, в составе: 8 рот, 6 сотен, 12 орудий, 4 ракетных станков, артиллерийского и инженерного парков и лазарета. Все части войск имели провиант по 15 и фураж [224] по 1 июня. Для поднятия всех тяжестей, следовавших при отряде, имелось 2,394 верблюда и 100 повозок.

8 мая, когда Веревкин находился у сада Азберген, в 13 верстах от Кунграда, в этот последний вошел передовой отряд хивинских войск силою до 1 1/2 т. чел., под начальством есаула Мамыта. Остальные же войска, под предводительством мехтера [225] , при двух орудиях, были еще позади в двух переходах.