Чтение онлайн

Слушая их перебранку и лениво транжиря воображаемые деньги, Али вдруг почувствовал сладковатый и приятный запах, неожиданно распространившийся в густом, застоявшемся воздухе подземелья.

Так и не поняв, что происходит, Али с удовольствием вдохнул полной грудью и ощутил блаженство, такое созвучное с его мыслями и желаниями, точно он погрузился в сказочный мир. Прекрасные гурии в плавном танце окружили его, туманя разум своими соблазнительными движениями и видом. Али что-то вскрикнул и медленно повалился на пол.

Уткнулись лбами и замерли игроки. Вдоль стен сползли вниз усыплённые стражники, стоя нёсшие караул.

– Арно, – послышался спокойный голос Симона, спускающегося в подземелье сверху, – вытаскивай их всех по лестнице подальше отсюда. Хотя бы вон туда, а я поставлю мину под дверь… Да осторожнее! Разве так можно обращаться с людьми? Так же ты им головы поразбиваешь, а они тут ни при чём. Отпусти их ноги и бери на руки со спины… Под голову… Вот так!

У Гнасиса в это утро было отличное расположение духа. В залах дворца стояла благодатная прохлада, достигнутая стараниями многочисленных слуг. Из окна с резной решёткой доносился приглушённый, но бодрящий шум близкого базара. Рядом с Гнасисом стоял ёмкий кувшин, наполненный превосходным вином. За ним он не поленился и сходил в Грузию шестнадцатого века и, перепробовав множество вин, выбрал лучшее, не постеснялся и умыкнул целый бочонок из подвалов какого-то из многочисленных грузинских князьков.

Радич куда-то запропастился. Возможно, беседовал с хитрецом визирем, или проверял свой гарем, чем он в последнее время занимался всё чаще, а может быть, и стал на дорогу времени, чтобы развеяться или побывать в нужном месте.

Дела господина не касались и не волновали Гнасиса. Важно было то, что можно не торопясь наливать благоуханную влагу в пиалу редкой красоты, медленно цедить сквозь зубы во славу Аллаха божественный напиток и заедать его мелко крошёным мясом, обильно приправленным восточными специями. Другой закуски Гнасис не признавал.

Правда, Мухаммед запретил пить вино… Да ну его к Аллаху!..

Так сидел он и час и два. Наконец, в его блаженно затуманенном, словно припудренном песочком, сознании стали одна за другой возникать приятные мысли, с которыми он отнюдь не боролся, а разжигал, и чем дальше, тем сильнее. У него даже сформировалось некое желание. Хорошо бы сейчас… – совсем как будто подумал он, но сам себя одёрнул, потому что какая-то подозрительная тень, появившаяся на фоне рассеянного от зашторенного окна света, отвлекла его внимание.

Не успел он прожевать мясо, как тень проявилась доном Севильяком.

Гнасис не сразу узнал его, так разительно он не был похож на того дона Севильяка, каким он уже привык видеть его в мешке Сола в качес-тве узника – всегда пьяного, немытого, заросшего и опустившегося.

Сейчас перед ним стоял совершенно другой человек: в прекрасном европейском костюме, при галстуке, удачно гармонирующим с костюмом и рубахой, чисто выбритый и с тщательно расчесанными кудрями, и лишь взгляд больших, круглых, неправдоподобно выпуклых глаз показался Гнасису знакомым.

Пока он пьяно вспоминал, кому эти глаза могут принадлежать, время, чтобы что-либо предпринять и обдумать создавшееся положение, было упущено.

– Дон Севильяк? – ещё не веря себе и немея от догадки, заикаясь, прошептал он.

– Он! – раскатисто подтвердил дон Севильяк.

Сделав гримасу, недавний узник мешка Сола начищенным ботинком поддел кувшин с остатками вина, и он, необыкновенный и серебряный, кувыркаясь и получая вмятины, отлетел к стене. Вино булькнуло и вытекло кровавой струёй. Ковёр впитал его и потемнел. А дон Севильяк и Гнасис, будто оттягивая наступление предстоящей неприятности, как зачарованные следили за всеми преобразованиями кувшина и вина.

– Я. тебя предупреждал, Гнасис, – почти ласково проговорил дон Севильяк, подходя вплотную к сидящему в придавленной позе советнику эмира, – что когда-нибудь я доберусь до тебя и тогда тебе уже несдобровать. Предупреждал?

Гнасис сник и обмяк. Хмель у него моментально вышел потом, выступившим и на ладонях, и на шее, и по всему телу. Уходить на дорогу времени – не успеть.

– Не убивай! – вскрикнул он, раздавленный нависшей над ним глыбой верта-великана.

– Ещё чего? – недовольно громыхнул дон Севильяк. – Нужно мне о тебя мараться! Ты теперь на моем месте посидишь. Винцо вдосталь по-пьёшь. Тем более ты его любишь.

Он нагнулся, схватил Гнасиса за уши и приподнял его. Гнасис завопил от боли.

– Потерпишь! А теперь веди меня к мешку Сола! – дон Севильяк продолжал одной рукой держать своего надсмотрщика за ухо, а другой перехватился за шиворот. – Пошли! И не вздумай!.. Тогда точно придавлю.

Иван проявился и в тусклом неровном свете, исходящим от единственной свечи, осмотрел внутреннюю полость мешка Сола. В воздухе стоял удручающий запах алкоголя и немытых тел.

У Ивана спазмом перехватило горло, ему даже пришлось задержать дыхание.

Сюда появляться надо было бы в противогазе, – подумал он и брезгливо сплюнул, прочищая легкие.

…Мешок Сола, столько лет терзавший воображение ходоков, пройденный Иваном с изначального возникновения его, оказался, тем не менее, пустым. Либо, находясь на дороге времени, он что-то просмотрел, либо в мешке была некая неопределённость в виде пресловутых ступеней времени, в которых Ивану не хотелось разбираться. Его даже не заинтересовало: кто и когда вмонтировал двери для входа в мешок. Ни его, ни Симона, когда он заикнулся об этом.

– Тебе это надо? – посмотрел на него Симон, словно осудил. – Давай, Ваня, займёмся теми, кто попал от нас в него, и покончим с этим творением Сола навсегда…

Постепенно привыкая к полумраку, Иван среди каких-то небрежно разбросанных тюков, одежд и другого скарба обнаружил серые и, как ему показалось, неподвижные и безжизненные тела ходоков.

Невдалеке, у самой стены, странно сухой и на ощупь даже тёплой, лежал дряхлый уже старик с длинной и, вероятно, когда-то белой бородой. Теперь борода свалялась в грязное кубло и скособочилась истрёпанным веником. Иван, низко наклонясь, пощупал пульс и долго прислушивался к дыханию старика – жив ли? Члены у того были вялыми. И от него разило винным перегаром. Перевернул его к свету и убедился, что видит этого человека впервые.