Чтение онлайн

После недолгой паузы Лонгботтом спросил:

— Ты действительно вытащил Луну из подвала Малфоев?

— А что это меняет? — сказал я.

— Кое-что, — неопределенно проговорил Невилл. Я покачал головой:

— Ничего это не меняет. Все как было, так и остается… Ладно, давай, ищи свою жабу. — Я обошел молчавшего Лонгботтома и продолжил свой путь по коридору к лестнице.

После возвращения учеников с пасхальных каникул я обратился к Пирсу с вопросом, не потерял ли его отец интереса к моим рисункам и не будет ли слишком нагло, если после такого длительного перерыва я пришлю ему работы с патронусом. Тот ответил, что напротив, отец будет только рад, и поскольку на рисунках изображается такая магическая диковина, у них наверняка найдутся покупатели. В письме Клайву Пирсу я объяснил, что до сих пор у меня не возникало особого желания рисовать, и отправил ему все отложенные перед последним походом к Аберфорту работы.

Через несколько дней мне пришел ответ. Клайв Пирс сообщал, что качественные изображения патронусов-теней встречаются редко, и коллекционеры, а также некоторые библиотеки, с удовольствием приобретут их. Заканчивалось письмо довольно таинственно: «Когда-то я уже говорил вам об этом и хочу повторить снова: не считайте, что обязаны рисовать. Рисуйте, если у вас есть вдохновение и если вам хочется чем-то поделиться с миром, но когда муза молчит — позвольте ей молчать, хотя, конечно, всем нам будет жаль, если вы последуете примеру Рембо. Так или иначе, надеюсь, что еще не раз увижу ваши работы».

Увидев незнакомое имя, я отправился в библиотеку, но ни одна из магических энциклопедий не объясняла, кто такой этот Рембо и в чем заключается его пример. Мне было очень интересно узнать, что же имел в виду Клайв Пирс, и я обратился к Слагхорну — уж он-то наверняка помнил всех магов прошедших десятилетий, о которых составители энциклопедий могли позабыть или, возможно, кого сознательно туда не включили.

После очередного урока зелий я подошел к Слагхорну.

— Сэр, могу я вас спросить?

— Конечно-конечно, — с готовностью ответил Слагхорн, пребывая в благодушном настроении от наших сегодняшних успехов.

— Мне тут встретилось одно имя, но в энциклопедиях я его не нашел и подумал: может, вы знаете, кто это?

Слагхорн кивнул:

— Очень интересно, Линг. И что за имя?

— Рембо.

Несколько секунд профессор выглядел очень удивленным.

— Рембо? — переспросил он. — Артюр Рембо?

— Не знаю, — я покачал головой. — Там была только фамилия. Я все справочники по магам перерыл…

Слагхорн начал было смеяться, но тут же замолчал и посмотрел на меня с неожиданной грустью.

— Линг, Линг, — сказал он. — Мне иногда так жаль, что вы здесь, — он указал на пустой класс, — лишены того, что доступно школьникам из обычных маггловских школ. Мы учим вас магии трав и животных, объясняем, как менять форму материи и работать с тонкими энергиями, но как же много остается за бортом! Это цена, да… Я тебе скажу крамольную по нынешним временам мысль, но мы сами загнали себя в гетто нашей избранности. В мире есть магия более великая, чем все эти наши… — он кивнул на реторту, — загогулины. Та, что обращается к человеку, исходя не отсюда, — Слагхорн указал себе на голову, — а отсюда, — он приложил руку к груди. — От сердца к сердцу. От души к душе. Поэзия, Линг. Музыка. Такая магия по-настоящему меняет жизнь. — Слагхорн покивал, словно отвечая собственным мыслям. — Но нам она недоступна. Ты знал? Нет, конечно нет, откуда бы…

Профессор мягко похлопал меня по плечу и сел за стол.

— Среди волшебников есть великие философы и алхимики, гениальные ученые, сослужившие добрую службу не только колдунам, но и всему человечеству. Однако в мире, во вселенной, соблюдается равновесие: что-то дается, а что-то отнимается. Мы, маги, лишены дара менять души людей, открывая им истину через искусство. Среди нас нет фигур, сравнимых с Моцартом или Данте, Рембрандтом или Брейгелем. Есть ремесленники, подмастерья, но мастеров нет. Да, мы умеем превращать салфетки в будильники и перемещаемся из города в город без машин и самолетов, но сделало ли это хоть кого-нибудь из нас лучше? — Слагхорн покачал головой. — Нет, Линг, не сделало. Когда ты смотришь на это зелье, — он указал на один из сосудов с Настоем Похитителя Тревоги, который мы сегодня варили, — ты что-нибудь чувствуешь? Разве что приятный аромат. А когда превращаешь стакан в тапочки? Может ли такое превращение изменить чью-то душу? — Профессор махнул рукой. — Наша магия — средство. Средство достижения власти, славы, бытовых удобств… В конце концов все эти стаканы и будильники становятся обыденностью, и ты колдуешь точно так же, как какой-нибудь деревенский маггл доит своих коров или возделывает поле на этих устрашающих гремящих машинах. Чуда нет, Линг. Просто нет. — Слагхорн замолчал, глядя сквозь меня, охваченный своими эмоциями. — Но есть музыка, и она — чудо. Как простые колебания воздуха могут выворачивать мою душу наизнанку? Как они могут рождать во мне такие чувства — эти невидимые, существующие лишь в данную секунду звуки? Музыка — подлинное чудо, потому что она позволяет каждому прикоснуться к собственной душе, ощутить внутри себя ее движение. Это, — он кивнул на реторту, — нет. А она — да. И поэзия. Слова вроде бы простые, но они обращаются к чему-то в тебе, чего ты прежде не знал, и благодаря ним ты чувствуешь вечное, неуничтожимое.

Слагхорн снова замолчал, а потом поднял на меня глаза и произнес:

— Отвечая на твой вопрос, Рембо был поэт. Жил он довольно давно, в девятнадцатом веке, и написал не так уж много.

Тронутый таким искренним и внезапным монологом профессора, я подумал, что лучше, наверное, уйти и оставить его наедине со своими переживаниями, но любопытство победило, и я сказал:

— Дело в том, сэр, что имя Рембо было использовано в контексте… — тут мне стало совсем неловко — придется говорить о своих работах, Слагхорн вспомнит, что я рисую, и начнет, того гляди, извиняться. Однако делать было нечего, и я продолжал: — В общем, мне тут написали, что будет жаль, если я последую примеру Рембо, а поскольку я ничего не знаю о его жизни, непонятно, в чем этот пример заключается. Речь шла о моих картинах… и я прекрасно понимаю, что я не Рембрандт и не Брейгель! — торопливо прибавил я. Однако, Слагхорн, разумеется, отреагировал. Хлопнув себя по лбу, он вскочил со стула.

— Какой же я болван, Линг! — воскликнул он. — Так замечтался, что совсем забыл о твоем увлечении! Прости сентиментального старика…

— Профессор, я вполне адекватно оцениваю свои способности, — попытался я успокоить Слагхорна, не желая выслушивать неуместных оправданий, — и меня устраивает статус ремесленника. Просто я хотел узнать, что конкретно здесь имелось в виду.

— Может, ты собираешься сменить стиль? — предположил Слагхорн. Я отрицательно покачал головой.

— Тогда… хм… — профессор задумался, а я на всякий случай спросил:

— Рембо рано умер?

— Господь с тобой, Линг! — в испуге воскликнул Слагхорн. — Даже не думай об этом! Рембо прожил вполне достаточно… по тем временам… и твой корреспондент наверняка имел в виду что-то, касающееся его творчества, а не продолжительности жизни.

— Вы сказали, он мало написал, — напомнил я.

— Да, написал он не слишком много, — кивнул Слагхорн. — Рембо оставил поэзию, когда ему было всего двадцать, и занялся другими делами. — Профессор встрепенулся. — Но ты ведь не собираешься бросать живопись?

— Нет, — сказал я, поняв, наконец, что имел в виду Клайв Пирс.

— Не бросай! — требовательно проговорил Слагхорн. — И ни в коем случае не останавливайся на достигнутом. Хоть ты и назвал себя ремесленником, ты должен стремиться стать мастером и всей душой этого желать.

Разговор со Слагхорном вновь привел меня в библиотеку. Мне хотелось удостовериться в правоте его слов. Возможно, профессор перегнул палку или был чересчур субъективен? Проторчав полчаса у каталога, я с огорчением понял, что зельевар ничего не перегибал. На слово «культура» мне попадались книги вроде «Культура колдовских обрядов центральноамериканских индейцев до и после испанской колонизации», и нигде я не встречал упоминаний о живописи или музыке. Безусловно, художники среди волшебников были — по крайней мере, рисунки к средневековым рукописям делали не маггловские иллюстраторы, — но книжная иллюстрация оставалась искусством для узкого круга интересующихся, и я не знал ни одного знаменитого миниатюриста, будь то маггл или волшебник.

Из-за подготовки к экзаменам и регулярных обысков Хогвартса, в которых я участвовал наравне с профессорами, у нас с Миллисент почти не оставалось времени для встреч, но как-то раз в конце апреля мы все же выкроили свободный час. Заодно я решил узнать, есть ли у тех, кто воспитан в «гетто избранности», возможность приобщаться к маггловскому искусству.

— Можно задать тебе личный вопрос? — спросил я после того, как мы привели себя в относительный порядок и уселись на скамейке рядом с бассейном. То, что мы так давно не встречались, оказало бодрящий эффект на наши отношения, к пасхальным каникулам слегка утратившим свою новизну.