Чтение онлайн

Павел, заваливаясь, но не падая, ворвался в орешники. На колено поднялся. Ждал с ножом. Кровь ползла по лицу. Рядом гомонили, не могли успокоиться.

– Убьют, не ходи!- раздался крик женский.

Серафима проползла по яверю. С шелестом поднимались против ветра темные вздохи его и падали.

Рука легла на ее спину, придавила.

– Стой!- потащило и бросило навзничь.- Здесь, здесь.

Взор ее занесся куда-то, будто хотела заглянуть на другой, неведомый за небесною прорвою берег. Огнище в глазах красотою прозрело вдруг.

Грудь закатилась и потекла в рваной кофте.

– ^ я^- говорило бородатое и грязное.- Да очнись!

Ворочались в яверном иссохшем хворосте, да словно что сплетало их и душило в путах.

Серафима опустила голову. Платок скрывал ее лицо.

Желавин стянул платок.

– Все как-то мимо. И глядим мимо. Будто противные. Не разберу.

Она замахнулась платком, хотела накрыться, да с одной руки сорвалось: платок затянуло яверем.

– Не размахивай. Заря-темное ловит. С бугров видать.

Заря не пробуждала от беды, не звала на крапивный двор, не грела, холодная, конопляники у овинов, лишь напоминала о радостях, дорогих теперь. Запаривала болотные прорвы красным адом наступавшего дня.

Луженой зеленью засветал яверь.

– Как на дне морском,- проговорила Серафима.

– Туда бы. Ты - в короне алмазной, а я - с вилами.

Дырявь корабли. А из трюмов золото монетами разными.

Кучами в водорослях. Вилы бросай, лопатой греби. Одно не купишь. А что? Чего-то и неведомо. Все другим достается, да никак не купит, что нищему какому даром подтрапнт.

– Что ж такое?- пробормотала Серафима.

– Слова этому нет. И сопляк любит, богач и герой.

А есть, одним взглядом поразит - бриллиантом драгоценным. Берн! А отблеск не возьмешь. И в руках и на душе пусто. Любовное, да не любовь.

– Фенька блазнится.

– Вот и очнулась, милка. Где была, что видела? Где знакомый наш? Весь клубочек распряди.

Серафима посмотрела на зарю. Огнище показалось в глазах, и чуть отвела взор, погасло.

– Тошно,- проныла она.- Червяк на сердце.

Упала в яверь, уползти хотела. Желавин достал ее и повернул на спину. В рваной кофте - в тени и в заре малиновые ягодки. Из-под ресниц помертвело смотрела и ждала. Теплым болотом обдавало ее.

Она села и снова с силой замахнулась платком, сказала:

– Взорами сгорели, на чужое-то глядя. Много видел, да брать боялся. Все около.

– А как за чужое стукнут. От дома убежишь, а от стыда своего нет.

– На подлом стыдом не провалишься. Иди к Стройкову со стыдом. Строгий мужик и по совести, хотя и замучил. Не в меня, в старое, трактирное торкнулся.

– Не он решает.

– Пошел бы?

– Я под Ельню сходил бы. А оттуда, на целых если ногах, с отпущением шел бы и шел бы к тому океану Ледовитому и вкось к другому. Волей бы надышался.

Умираю без волн.

– Кто этот знакомый?- спросила Серафима.

– А что тебе? И знать не надо.

– С Катюшкой Стремновой в ельнику встречался.

– Как!
– вертанулся Желавин поближе к Серафиме.

– Чего-то поговорили скоро.

– Вон что. Умом того не достигнешь, что глазами увидишь. Значит, с комиссарами он?

– Или чего ты болтал на болоте?

– Нет, нет,- заслабевшим голосом проговорил Желавин,- Так,всякое.

– И всякое оборачивается.

– Упустили.

– Это бы ладно, с комиссарами. Бандюга он голодный.

– Ас Катькой чего ему надо?

– Мало ли знакомство какое. Форма-то на нем командирская. А бандюга. Где же ты подобрал такого?

– В жигаревской избе, в погребе прятался.

– И ты туда же.

– С сеновала его видел.

– А ты Феньку ждал. Все к ней. Да свое не отдаст, счастлива. Не оторвешь - и ты, и Митька, два дурака.

– Зависть гложет тебя.

– Что видела с тобой? Днем света боялся, ночи у окна просторожил. От колесного стука под берег бегал.

– Под притолокой гнися. А я забыл,-с раскаяньем, как-то и посмеявшись, сказал Желавин.- Допрешь до поговорочки своей. Что дальше, говори.

– Пошла я за ним: от следа его, как за лодочкой, берегом. А след путает. Уйдет, скроется, и откуда-то опять на том же месте. Только чудно. Если глядеть, сразу и видать: нехороший чего-то ходит. И все в тень, в тень. А того не понимает, перед заревом фуражка-то его тетеревом. На развалины барские завернул. Подремал, подремал, да как вскочит. Беженцев испугался. Занырял по осиннику. Потом вдруг будто опомнился. Под пеньком чего-то заковырял. А когда скрылся, я к пеньку.

Серафима осторожно вытащила из кармана стеганки что-то завернутое в рвань. Расплела лохмоткн. Засохшая грязь рассыпалась, в глинце что-то блеснуло. Желавин хотел ближе разглядеть, а Серафима отдаляла и смотрела, как он клонился будто бы сном.

– Поиграй, поиграй, милёнка ты моя,- заговорил, оглаживая ее колено, омывал порезанное осокой,- Тихонькое. А ночкой?- глянул в глаза.- Подай!

Желавин подержал на ладони грязь, какое-то стеклышко выщипнул: "Условное, что ль?"

– По затылку-то не огрел у пенька?

– И его нет, и след потеряла. На край поляны вышла. Вижу, фуражка его тетеревом. Про встречанье-то с Катькой говорила. После у дороги он сел. Рядом я прилегла. Любовное его залихоманило. В баньку меня иотянул. На ребят лихих там нарвался. Ножом затряс.

Руку мою сжал и все водит, водит, место никак не найдет. А я маню.

– Любовное. Искал место, где ножом тебя торкнуть.

– За что?

– А у пенька на приманке слежку твою приметил.

Способ такой. Вот тебе и тетерев. Только чей? С того леса или с этого из одних черничников с Демушкой.

Не торкнул бы, так свел. А оттуда на поводке собачкой ко мне. Зачем себя показала? Потом бы к пеньку, после.

Сорвалась, а здесь?.. Как бы неводом не завели от болота.

– Погоди. Ребята из баньки за ним погнались. Разъярели. В овраге бил?!. С края на край шатали. Наганом по голове, а колом по ногам ломали. Да какая ж силато! Вырвался, ушел.

– Засада, выходит?

– Сам на них. Закричала я: "Не ходи, убьют!.."

Один на голос ко мне и кинулся. Свалил. Да ускользнула. Он за мной. На тропке орешину отвела. Бежит, а я орешину и отпустила. По бельмам ему. Знаешь кто?