Чтение онлайн

Подобрал я на развалинах вашей Помпеи, в бурьяне, картину небольшенькую. Дуэль Пушкина с Дантесом.

В своей хилой избенке повесил картинку-то. Задумывался. Вроде бы какое-то безмолвие сумерков зимних из прошлого являлось-вечной задумчивостью в лесочке как бы осиновом. Что-то и проглянуло. Не просто дуэль.

"Пал, оклеветанный молвой", как выразился другой поэт.

Стреляли в русское! Чтоб не возвышалось наше, а осталось в низменном упадке духа, нищего и немого. Убитого в санях скорее и отвезли, а молву ревностью прикрыли.

Русский царь над русским предательство совершил. Поди, когда последнего царя к стенке поставили, мелькнула мысль у него под взором комиссара. Он, комиссар, царственный круг романовский пулей замкнул - приговор истории привел в исполнение, ненавидя за погубленное и униженное.

– Сам тоже комиссарил в гражданскую?- помолчав, спросил Ловягин.

– Не понял, барин?

– Песенка известная.

– Не я ее сложил. Да нет и той, какую Викентий Романович высоко воспел.

– Куда же делось?

– Я не барин и не хозяин. Не ко мне вопрос.

Сгорбясь сидел Ловягин. Вдруг подался вперед. Исподволь, от колена пистолет выставил.

– Короче и побыстрее! Без прибауток?

– Спешишь, барин,-проговорил с сожалением Желавин.- Дело не зная.

– Выкладывай все, что разнюхал, умник. Все!

Желавин снял картуз, сапоги - разделся. В борозде груди поблескивал крестик на цепочке.

– Стой!

Желавин спустился по горло в болото и, держа над головой узелок, осторожно заплыл в протоку среди яверя.

– Вернись,- негромко позвал Ловягин.- Возглашенному послужим.

Желавин заполз иа островок. Стал одеваться. Натянул нижнюю из грубого холста рубаху.

– На ресторан получишь. Не здесь, так под паль* мами.

– Не унижай и не позорь.

– Отец сказал: ночью унесли. Армяк с бриллиантами. На возу лежал.

– Не слышал,- глуховато ответил Желавин.

– Кто мог взять?

– Устал я.

– Кто мог взять?- повторил вопрос Павел.

– Пустой разговор. Кто бриллианты взял, а нам бы кусок хлеба где взять.

– Найдем бриллианты, волю себе купим и скроемся,

– Оно бы и ничего тюрьма, а изба сибирская, то и совсем бы рай.

– Что там бормочешь?

– Про избу я, про избу. От окошка малинкой пахнет.

Желавин завалился на мох, закрыл глаза.

Прежде с этого болота лихорадка ходила, по туману.

Боялись в деревнях. Недомогание сперва, ломота, а потом жар. Всякие случаи бывали: то в лесу человек окажется, то в чужую избу зайдет. Только в мороз исчезала, коченела зимой. По льду за клюквой сюда ходили. По кочкам брали. Платки цветом по всему болоту. А лед молодой похрустывает, звенит: рад, что люди пришли за красной ягодкой на пропащее. Сейчас самое опасное.

Холодом от дна тепло выгоняло. Гнилое испарение пойдет. Заснешь и не встанешь. На такое сидение не рассчитывал Астафий. Надо местечко менять. Червячок в завязь загодя лезет, а после яблочко грызет. Да и разговор, разговор уж не с лихорадки ли?

Павел поднялся, помочился в болото и снова улегся под шинель.

– Ты это водицей растирайся,- заметил Желавин.- А то комары кожу-то воспалят, зараза какая попадет.

Много всякой накопилось.-Желавин встал, как-то встряхнулся.- Не дай бог захвораем, а то и вовсе заснем.

Да вот что, сходил бы ты к Родиону Петровичу Ссбрякову. Лесничий здешний. Скажешь, с Лубянки специально прислали. Но чтоб об этом ни одна душа не знала: так и предупреди его. С тобой не зря тут просвещались. Из нашей беседы что надо черпай по соображению. Понял?

А сам гляди, нет ли там старичка? Нет, так сюда назад С оглядкой.

– А что за старик?- спросил Павел.

– Он про бриллианты знает.

Родиона Петровича не было дома: стланил с солдатами дорогу в лесу.

Юленька для них обед уже приготовила: сварила кашу из концентрата и гороховый суп. Вышла за водой к расписной, крашенной резьбой колодезной будочке в вишенках.

Лейтенант показался во дворе.

Хозяйка сверкучим потоком выливала воду в кадку.

Нежным и прекрасным светом словно почудилось Павлу лицо ее в сумерках будочки: напомнило тоской о жизни, забытой им в грязи болотной. Желтый дурман ромашек качнул в сон.

Он подошел к хозяйке, сказал:

– Я из особой разведки. Нет ли в доме посторонних?

– Старичок тут один, больной совсем, не встает.

– Где он?

– А в чулане.

Павел зашел в чулан и закрыл дверь. Отдернул занавеску на маленьком окошке.

На койке лежал старик с забинтованной головой, лицо его в грязных бинтах. Глаз едва-едва приоткрылся.

– Где я?

– Прогуляться не хочешь?- сказал Павел.

– Слаб, слаб я,-пошептывал старик и приглядывался к лейтенанту.Пашенька?

Павел оглянулся. Дверь закрыта.

– Кто ты?- спросил старика.

– Дядюшка твой Викентий.

Глаз радостно заморгал, блестел от слез.

– Дядя Викентий,- прошептал Павел.- Спаслись, спаслись. А теперь бежать.

– Нет, Пашенька, не так просто.

Павел вышел во двор.

Хозяйка наполняла водой кадушку, лила из ведра - по листве прозрачно волнился свет, лила и смотрела на Павла.

– Муж ваш далеко?- спросил Павел.

Юленька показала в лесную чащу.

– Позвать?

Он обнял ее и поцеловал. Проговорил, раздувая ноздри:

– Вот так, для знакомства.

Юленька вспыхнула.

– Совсем стыда нет.

– Мужа зови. Да поскорей.

Хозяйка скрылась за калиткой. Павел и Викентий Романович перебежали через двор. Завернули оврагом к краю леса и там уползли в таволги. Притихли, залегли,

Викентий Романович приподнял бинты с лица. Глаза повеселели.

– Я тебя по нашей породе узнал. Да и Желании рассказывал. Он ко мне прислал?

– Да, он.

– Захворал в болотной норе. Желавин меня сюда подтащил. А хозяева подобрали.

– У меня свои люди. Они помогут. Уйдем.

Викентий Романович обнял Павла, свалил на землю его.

– Да как же я рад, Пашенька. Что с отцом?

– У границы садовником служит.

– Неужели увидимся? Двадцать лет прошло. А момент, как тогда. Уйдем или конец? Я больше не выдержу.